Шрифт:
Юрий Давыдович Левитанский
– Белый снег - Береза - В Оружейной палате - Вот приходит замысел рисунка...
– Всего и надо, что вглядеться...
– Вы помните песню про славное море?..
– Грач над березовой чащей...
– Диалог у новогодней елки - Здесь обычай древний...
– Как я спал на войне...
– Люблю осеннюю Москву...
– Мое поколение - Не брести мне сушею...
– Памяти ровесника - Пейзаж - Что делать, мой ангел, мы стали спокойней...
– Что я знаю про стороны света?..
* * *
мы стали смиренней. За дымкой метели так мирно клубится наш милый Парнас. И вот наступает то странное время иных измерений, где прежние мерки уже не годятся - они не про нас.
Ты можешь отмерить семь раз и отвесить
и вновь перевесить и можешь отрезать семь раз, отмеряя при этом едва. Но ты уже знаешь как мало успеешь
за год или десять, и ты понимаешь, как много ты можешь за день или два.
Ты душу насытишь не хлебом единым и хлебом единым, на миг удивившись почти незаметному их рубежу. Но ты уже знаешь,
о, как это горестно - быть несудимым, и ты понимаешь при этом, как сладостно - о, не сужу.
Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,
и вновь перемерить И вывести формулу, коей доступны дела и слова. Но можешь проверить гармонию алгеброй
и не поверить свидетельству формул
ах, милая, алгебра, ты не права. Ты можешь беседовать с тенью Шекспира
1000
и собственной тенью. Ты спутаешь карты, смешав ненароком вчера и теперь. Но ты уже знаешь,
какие потери ведут к обретенью, и ты понимаешь,
какая удача в иной из потерь. А день наступает такой и такой-то и с крыш уже каплет, и пахнут окрестности чем-то ушедшим, чего не избыть. И нету Офелии рядом, и пишет комедию Гамлет, о некоем возрасте, как бы связующем быть и не быть.
Он полон смиренья, хотя понимает, что суть не в смиренье. Он пишет и пишет, себя же на слове поймать норовя. И трепетно светится тонкая веточка майской сирени, как вечный огонь над бессмертной и юной
душой соловья. Юрий Левитанский. "День такой-то". Москва, "Художественная литература", 1976.
МОЕ ПОКОЛЕНИЕ И убивали, и ранили
пули, что были в нас посланы. Были мы в юности ранними,
стали от этого поздними. Вот и живу теперь - поздний.
Лист раскрывается - поздний. Свет разгорается - поздний.
Снег осыпается - поздний. Снег меня будит ночами.
Войны снятся мне ночами. Как я их скину со счета?
Две у меня за плечами. Были ранения ранние.
Было призвание раннее. Трудно давалось прозрение.
Поздно приходит признание. Я все нежней и осознанней
это люблю поколение. Жестокое это каление.
Светлое это горение. Сколько по свету кружили
Вплоть до победы - служили. После победы - служили.
Лучших стихов не сложили. Вот и живу теперь - поздний.
Лист раскрывается - поздний. Свет разгорается - поздний.
Снег
крепкий, уже не сорвется. Свет мой спокойно струится
ветра уже не боится. Снег мой растет, нарастает
поздний, уже не растает. 60 лет советской поэзии. Собрание стихов в четырех томах. Москва, "Художественная Литература", 1977.
ДИАЛОГ У НОВОГОДНЕЙ ЕЛКИ - Что происходит на свете?
– А просто зима.
– Просто зима, полагаете вы?
– Полагаю. Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю В ваши уснувшие ранней порою дома.
– Что же за всем этим будет?
– А будет январь.
– Будет январь,вы считаете?
– Да, я считаю. Я ведь давно эту белую книгу читаю, Этот, с картинками вьюги, старинный букварь.
– Чем же все это окончится?
– Будет апрель.
– Будет апрель, вы уверены?
– Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, Будто бы в роще сегодня звенела свирель.
– Что же из этого следует?
– Следует жить! Шить сарафаны и легкие платья из ситца.
– Вы полагаете, все это будет носиться?
– Я полагаю,что все это следует шить!
Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить, Недолговечны ее кабала и опала. Так разрешите же в честь новогоднего бала Руку на танец, сударыня, вам предложить.
Месяц - серебряный шар со свечою внутри, И карнавальные маски - по кругу, по кругу. Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку, И - раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три! Сергей Никитин. Времена не выбирают. Москва, "Аргус", 1994.
* * * Всего и надо, что вглядеться,- боже мой, Всего и дела, что внимательно вглядеться,И не уйдешь, и некуда уже не деться От этих глаз, от их внезапной глубины.
Всего и надо, что вчитаться,- боже мой, Всего и дела, что помедлить над строкою Не пролистнуть нетерпеливою рукою, А задержаться, прочитать и перечесть.
Мне жаль не узнанной до времени строки. И все ж строка - она со временем прочтется, И перечтется много раз и ей зачтется, И все, что было с ней, останется при ней.
Но вот глаза - они уходят навсегда, Как некий мир, который так и не открыли, Как некий Рим, который так и не отрыли, И не отрыть уже, и в этом вся беда.
Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас, За 1000 то, что суетно так жили, так спешили, Что и не знаете, чего себя лишили, И не узнаете, и в этом вся печаль.
А впрочем, я вам не судья. Я жил как все. Вначале слово безраздельно мной владело. А дело было после, после было дело, И в этом дело все, и в этом вся печаль.
Мне тем и горек мой сегодняшний удел Покуда мнил себя судьей, в пророки метил, Каких сокровищ под ногами не заметил, Каких созвездий в небесах не разглядел! Москва: Художественная литература, 1977. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.