Стихи

Щербаков Михаил

поэтому ваши свершения неоценимы и нету вам равных

можете спать.

Пусть отдыхают

также вернейшие воины ваши, соавторы ваших побед. Пусть себе дремлют тяжелые всадники,

лучники, бомбометатели и трубачи. Пусть почивают и прочие

то есть погонщики разной полезной скотины,

и слуги, кормившие ваших собак,

и сами собаки, и все их мохнатые дети.

Я же, покуда вы спите,

подвергну сомнению древние книги, воспевшие вас. Следом за тем я подвергну сомнению

подвиги ваши и важность

любого из них. После чего, разумеется,

я и самих вас подвергну сомнению,

а заодно уж, конечно, и воинов ваших,

и даже ни в чем не повинных слуг и собак.

И, наконец, я подвергну сомненью

сомненье свое и себя самого вместе с ним... Спите, мои дорогие. Когда вы проснетесь, увидите,

все уже будет не так...

1989

КОРАБЛИК

Кончался август, был туман, неслась галактика. По речке плыл катамаран, кончалась практика. А мы навстречу по реке шли на кораблике, И рассуждали о грехе, и о гидравлике.

Сердечный гам, словесный хлам, ни слова в простоте, С катамарана люди нам кричали "Здравствуйте! Дай бог вам счастья или чуда за скитания, Но вы туда, а мы оттуда - до свидания..."

Добра пора, туман - труха, вода мудра в реке. А что мы смыслили в грехах, а что в гидравлике? Да не словечка в простоте, моя прекрасная; Какая чушь, зато хоть тема безопасная.

Мы все поймем, мы обойдем, мы впредь условимся, Не то за старое начнем, не остановимся. Грехи - как камни из реки - сосет под ложечкой. Не отпускай мне все грехи, оставь немножечко.

Дал течь кораблик, стал тонуть, стоял и протекал. Мы все спасались как-нибудь, кончалась практика. Я ж отпустил синицу вновь, ловя журавлика, Вот весь и грех, и вся любовь, и вся гидравлика...

Зачем чего-то объяснять, давно все понято, И неудобно как-то ждать, когда прогонят-то. Тони, корабль, лети журавль, а мы бескрылые. Сокрой, туман, катамаран. Прощайте, милые.

1982

* * *

Любить... не стоит труда.

Лермонтов.

Любовь, как истина, темна и, как полынь, Горька. И соль все солонее с каждым пудом. Пора менять пейзаж. Нельзя же быть верблюдом Весь век, ad finem, до последнего "аминь".

Конца не будет череде ученых книг. Словарь в пустыне - невеликая подмога. Блажен, кто духом тверд и в истину проник. Но истин много, много...

Порой Фортуна предо мною, как во сне, Встает - и вижу, что глаза ее незрячи. Дразня обилием, из года в год богаче, Ее сокровища подмигивают мне.

Краду!.. В наш век один ленивый не крадет. Беру запретный плод и звонкую монету. Слепа судьба и даже ухом не ведет. Но счастья нету, нету...

"Воспрянь, - внушает мне мой ангел-проводник, Терпи, полынь пройдет, начнутся цикламены. Равно полезен мед любви и яд измены Тому, кто духом тверд и в истину проник."

"Ты прав, - киваю я, - Измена пустяки. Любовь важней, но и она трудов не стоит..." И взор мой весел, и стопы мои легки. Но сердце ноет, ноет...

МАЛЕНЬКАЯ ХОЗЯЙКА

Никто из нас не знал надежнее

лазейки Из царства холодов в республику тепла: Мы собирались все у маленькой хозяйки, Она была всегда мила и весела. И в долгий летний день и в зимний день короткий Неведомо за что сьедали нас дела: Но вечером мы все у маленькой красотки Сходились,и она всегда была мила.

Сходились голоса, сплетались интересы, Не портила бесед ни ссора, ни вражда. И все мы вновь и вновь у маленькой принцессы Встречались, и она... она была всегда. Ее любили все - чем дальше, тем сильнее. Никто не знал, когда все это началось, Чем лучше было нам, когда мы были с нею, Тем хуже было нам, когда мы были врозь.

И приближался крах веселой нашей шайки Поскольку где любовь - там ревность и раздор. До некоторых пор у маленькой хозяйки Не видывали ссор, но с некоторых пор Мы, перья распустив, вытягивали шеи, Сверкая в полутьме огнем ревнивых глаз. Чем дальше, тем острей, чем дольше, тем сильнее Претензии росли у каждого из нас.

И так за часом час - никак не разберемся, И каждый, наконец, решил себе тогда, Что надо уходить, не то передеремся, И вот мы разошлись - обратно в холода. А милый наш кумир, прелестная игрушка, Стояла у окна, глядела нам вослед. Она любила всех, ей было очень грустно, Не менее, чем нам. Но, может быть, и нет...

1984

МЕНУЭТ

На берегу, что прян и цветист, как сад, У голубого края большой воды, В той стороне, откуда назад

Ничьи не ведут следы,

Радужный блеск висит в водяной пыли, Словно ковер волшебный - не шит, не ткан, А за ковром, на мысе вдали

Негрозно дымит вулкан...

Там никому ничто никогда

Уже не пойдет во вред. Есть ли там время? Может и да,

Но лучше считать, что нет.

Именно там научишься ты молчать, Там отворишь ты слух и сомкнешь уста, Там, наконец, ты станешь опять

Свежа, молода, чиста.

Лишь замолчав, уверуешь в то, что звук, Сущий в тебе, прекрасен, правдив и нов, И, как струна без помощи рук,

Сумеешь ты петь без слов.

Там, на пространстве, где полюса

Не знают земной версты, Дивный канон ведут голоса

Таких же теней, как ты.

Тот Дирижер, чья воля равна судьбе, Где-нибудь меж невидимых арф и домр Не отведет ли место тебе,

Не будет ли он так добр?

Но уж тогда звучи, не ища сурдин, Вся утони в мелодии, как в любви, Всхлипывай - если ты клавесин,

А если орган - реви.

Так ли все выйдет? Может и нет,

Но лучше считать, что да. Влейся в канон, врасти в менуэт

И в нем пребывай всегда.

На берегу, что прян и цветист, как сад, У голубого края большой воды Слушай лишь тот единственный лад,

Цени только те плоды.

Не возвращайся даже ко мне, ко мне. Не приходи ни мертвою, ни живой. Даже с тобою наедине

Я буду теперь не твой.

О, потерпи, разрыв невелик,

Вернется звено к звену; Скоро и я утрачу язык