Стихи
Шрифт:
СЕМИРАМИДА
Светлой памяти И. Ф. Анненского
Для первых властителей завиден мой жребий, И боги не так горды. Столпами из мрамора в пылающем небе Укрепились мои сады.
Там рощи с цистернами для розовой влаги, Голубые, нежные мхи, Рабы и танцовщицы, и мудрые маги, Короли четырех стихий.
Все манит и радует, все ясно и близко, Все таит восторг тишины, Но каждою полночью так страшно и низко Наклоняется лик луны.
И в сумрачном ужасе от лунного взгляда, От цепких лунных сетей, Мне хочется
СТАРЫЙ КОНКВИСТАДОР Углубясь в неведомые горы, Заблудился старый конквистадор, В дымном небе плавали кондоры, Нависали снежные громады.
Восемь дней скитался он без пищи, Конь издох, но под большим уступом Он нашел уютное жилище, Чтоб не разлучаться с милым трупом.
Там он жил в тени сухих смоковниц Песни пел о солнечной Кастилье, Вспоминал сраженья и любовниц, Видел то пищали, то мантильи.
Как всегда, был дерзок и спокоен И не знал ни ужаса, ни злости, Смерть пришла, и предложил ей воин Поиграть в изломанные кости. [Май 1908] Николай Гумилев. Стихотворения и поэмы. Москва: Современник, 1989.
ДУША И ТЕЛО
I
Над городом плывет ночная тишь, И каждый шорох делается глуше, А ты, душа, ты всё-таки молчишь, Помилуй, Боже, мраморные души.
И отвечала мне душа моя, Как будто арфы дальние пропели: "Зачем открыла я для бытия Глаза в презренном человечьем теле?
Безумная, я бросила мой дом, К иному устремясь великолепью, И шар земной мне сделался ядром, К какому каторжник прикован цепью.
Ах, я возненавидела любовь Болезнь, которой все у вас подвластны, Которая туманит вновь и вновь Мир, мне чужой, но стройный и прекрасный.
И если что еще меня роднит С былым, мерцающим в планетном хоре, То это горе, мой надежный щит, Холодное презрительное горе."
II
Закат из золотого стал как медь, Покрылись облака зеленой ржою, И телу я сказал тогда: "Ответь На всё провозглашенное душою".
И тело мне ответило мое, Простое тело, но с горячей кровью: "Не знаю я, что значит бытие, Хотя и знаю, что зовут любовью.
Люблю в соленой плескаться волне, Прислушиваться к крикам ястребиным, Люблю на необъезженном коне Нестись по лугу, пахнущему тмином.
И женщину люблю... Когда глаза Ее потупленные я целую, Я пьяно, будто близится гроза, Иль будто пью я воду ключевую.
Но я за всё, что взяло и хочу, За все печали, радости и бредни, Как подобает мужу, заплачу Непоправимой гибелью последней.
III
Когда же слово Бога с высоты Большой Медведицею заблестело, С вопросом: "Кто же, вопрошатель, ты?" Душа предстала предо мной и тело.
На них я взоры медленно вознес И м 1000 илостиво дерзостным ответил: "Скажите мне, ужель разумен пес, Который воет, если месяц светел?
Ужели вам допрашивать меня, Меня, кому
Меня, кто, словно древо Игдразиль, Пророс главою семью семь вселенных И для очей которого, как пыль, Поля земные и поля блаженных?
Я тот, кто спит, и кроет глубина Его невыразимое прозванье: А вы - вы только слабый отсвет сна, Бегущего на дне его сознанья! [1919] Николай Гумилев. Стихотворения и поэмы. Москва: Современник, 1989.
КАНЦОНА ПЕРВАЯ Закричал громогласно В сине-черную сонь На дворе моем красный И пернатый огонь.
Ветер милый и вольный, Прилетевший с луны, Хлещет дерзко и больно По щекам тишины.
И, вступая на кручи, Молодая заря Кормит жадные тучи Ячменем янтаря.
В этот час я родился, В этот час и умру, И зато мне не снился Путь, ведущий к добру.
И уста мои рады Целовать лишь одну, Ту, с которой не надо Улетать в вышину. [1919] Николай Гумилев. Стихотворения и поэмы. Москва: Современник, 1989.
КАНЦОНА ВТОРАЯ И совсем не в мире мы, а где-то На задворках мира средь теней. Сонно перелистывает лето Синие страницы ясных дней.
Маятник, старательный и грубый, Времени непризнанный жених, Заговорщицам-секундам рубит Головы хорошенькие их.
Так пыльна здесь каждая дорога, Каждый куст так хочет быть сухим, Что не приведет единорога Под уздцы к нам белый серафим.
И в твоей лишь сокровенной грусти, Милая, есть огненный дурман, Что в проклятом этом захолустьи Точно ветер из далеких стран.
Там, где всё сверканье, всё движенье, Пенье всё,- мы там с тобой живем. Здесь же только наше отраженье Полонил гниющий водоем. [Апрель 1921] Николай Гумилев. Стихотворения и поэмы. Москва: Современник, 1989.
ПОДРАЖАНЬЕ ПЕРСИДСКОМУ Из-за слов твоих, как соловьи, Из-за слов твоих, как жемчуга, Звери дикие - слова мои, Шерсть на них, клыки у них, рога.
Я ведь безумным стал, красавица.
Ради щек твоих, ширазских роз, Краску щек моих утратил я, Ради золота твоих волос Золото мое рассыпал я.
Нагим и голым стал, красавица.
Для того, чтоб посмотреть хоть раз, Бирюза - твой взор или берилл, Семь ночей не закрывал я глаз, От дверей твоих не отходил.
С глазами полными крови стал, красавица.
Оттого, что дома ты всегда, Я не выхожу из кабака, Оттого, что честью ты горда, Тянется к ножу моя рука.
Площадным негодяем стал, красавица.
Если солнце есть и вечен Бог, То перешагнешь ты мой порог. [1919] Николай Гумилев. Стихотворения и поэмы. Москва: Современник, 1989.
ПЕРСИДСКАЯ МИНИАТЮРА Когда я кончу наконец Игру в cache-cache со смертью хмурой, То сделает меня Творец Персидскою миниатюрой.
И небо, точно бирюза, И принц, поднявший еле-еле Миндалевидные глаза На взлет девических качелей.