Шрифт:
Хуан Рамон Хименес
Стихотворения в прозе
– Церкви
– Негритянка и роза
– Покой дерева
– Поздно ночью
– Порт
– "Чувствую себя голубым"
– Портрет ребенка (приписываемый Веласкесу)
– Небо?
– В трамвае
– Уолт Уитмен
– Cosmopolitan Club
– Дом Эдгара По
Церкви
Нью-Йорк, 28 марта
В сумятице огромных улиц - церкви, легкие, театральные, следят за толкучкой: распахнули двери, мерцают во все свои глаза, - будто маленькие и кроткие средневековые чудища, грубо окарикатуренные каталонским зодчим. Беглый взгляд из толпы позволяет различить блеклое свечение из их печального мрака. "Мы о
Негритянка и роза
Нью-Йорк, 4 апреля
Педро Энрикесу Уренье
Сонная негритянка бредет с белой розой в руке (цветок и дремота своим магическим присутствием смягчают печальную пестроту ее одеяния - розовые ажурные чулки, зеленую прозрачную блузку и шляпку из золотистой соломки с лиловыми маками) - обезоруженная дремотой девушка улыбается, а в черной руке белая роза.
Как она несет ее! Словно только о том и помышляет в своем полусне, как бы получше ее нести. Бессознательно ее бережет с уверенностью сомнамбулы, - нежно опекает, словно произвела ее на свет в это утро, словно чувствует себя в полусне матерью этой белой цветочной души. (Время от времени ее голова в дымчатых завитках, радужно воспламененных солнцем, будто они золотые, устало склоняется на грудь или плечо, но рука, с достоинством несущая розу, не дрогнет, осененная этим стягом весны.)
Ее скромное присутствие мчится тоннелем подземки, - и скрежещущая грязная и душная чернота уже не так угнетает. Люди отложили газеты, перестали кричать и жевать жвачку, - все взгляды, словно в мгновенном наваждении усталости и грусти, сходятся на белой розе, которую вздымает негритянка, словно это совесть подземки. А роза в этой внимательной тишине источает нежное благоухание и разгорается, как прекрасная и невещественная явь, которая завоевывает все и вся, вплоть до железа, угля, газет, - все и вся на какой-то миг пахнет белой розой, лучшей из весен, веками веков.
Покой дерева
Нью-Йорк, 21 апреля
Мистеру Плимтону
С той поры, как здесь утвердилась весна, каждый вечер мы приходим сюда поглядеть на одиночество этого прекрасного старого дерева. Оно живет около первого дома на Пятой Авеню, совсем недалеко от дома, где жил Марк Твен, в этом милом месте, где не так иллюминировано, не так людно, - и вплываешь, как в тихую заводь, в синюю свежую ночь Washington Square1, в которой, словно в озере, купаются чистые звезды, чуть потревоженные далекими отсветами какой-нибудь унылой рекламы ("Germanian"), а ей все равно не затмить этой ночи, древнего корабля в беспросветном море.
Апрель поцеловал дерево в каждую из его ветвей, и поцелуй разгорелся на каждом сучке напряженным нежно-золотистым ростком. Расцветшее дерево похоже теперь на канделябр со спокойными масляными огоньками, какие освещают укромные ниши соборов, - словно бы именно они охраняют красоту этого городскогоубежища, сияя бесхитростным достоинством матери.
Мимо него и мимо меня, который оперся на его ствол, спешат омнибусы с влюбленными парочками на крыше, они едут с Washington Square на Riverside Drive2, чтобы целоваться у реки, чувствуя ее каждой клеточкой тела. А дереву не до них, и между ним (нами) и горьким присутствием этих красок, запахов и шумов все больше углубляется пропасть, словно дерево привыкло быть одиноким все свои дремотные зимы, безразличным к изменчивой любви и внимательным лишь
1Вашингтон-сквер - площадь в Нью-Йорке (англ).
2Риверсайд-драйв - набережная в Нью-Иорке (англ).
Поздно ночью
Нью-Йорк, 27 апреля
Нью-Йорк словно вымер, - ни души!.. И я медленно бреду вниз по Пятой Авеню и громко пою. Порой останавливаюсь оглядеть большие и хитроумные замки банков, витрины на переделке, транспаранты, которые колышутся в ночи... И возникает, наливается силой и ширится эхо, словно из огромного пустого резервуара, - эхо, которое доносится до моего рассеянного слуха, прилетев неведомо с какой улицы. Словно это усталые медленные шаги в небе, которые приближаются и никак не могут меня настичь. И я опять останавливаюсь, смотрю вверх и вниз. Никого, ничего. Выщербленная луна сырой весны, эхо и я.
Неожиданно, неведомо где, близко или вдали, словно одинокий карабинер, бредущий ветреным вечером по побережью Кастилии, - то ли точка, то ли дитя, то ли зверюшка, то ли карлик, то ли невесть что... Бредет... Вот-вот пройдет мимо. И когда я поворачиваю голову, я встречаюсь с его взглядом, влажным, черным, красным и желтым, который немного больше его лица: вот он - одинокий и какой есть. Старый хромой негр в невзрачном пальто и потертой шляпе церемонно приветствует меня улыбкой и удаляется вверх по Пятой... Меня охватывает беглая дрожь, и, засунув руки в карманы, я бреду дальше, подставив лицо желтой луне, - напеваю.
А отзвук шагов хромого негра, короля города, возвращается по небу в ночь, улетает на запад.
Порт
Мисс Хаге
В шесть часов дождя безмолвие, огромного уникального цвета, кажется бескрайним и ощущается глазами, а слух продолжает питаться настойчивой сумятицей сирен, всхлипами сжатого воздуха, сипеньем гудков, словно это звуковая живопись.
А Весна, которой здесь приходится зарабатывать на жизнь, как всем, - как единственной дочери, пробавляющейся оформлением фасадов, - улетает на своей ласточке, вся в белом и в белой панамке, в дом на Лонг-Айленд, чтобы набраться сил перед завтрашним днем.
"Чувствую себя голубым"
Нью-Йорк, 3 мая
Какое наслаждение сказать это и никого не удивить, разве что чуть-чуть разозлить! Да, чувствую себя голубым. Прежде, чем я узнал о том, что белокурый сухощавый англичанин высказался в этом же роде, я, подобно тому, кто говорит об этом вслух или умалчивает, много раз чувствовал себя голубым, может быть, и не столько, сколько считает Джеймс Фииморис-Келли, который в своем жалком "The Oxsford Book of Spanish"1 окрестил меня в голубом хроме обложечной купели, выбрав на свое усмотрение четыре стихотворения, - еще раньше я сказал и написал: "Бог - голубой..." Ибо дело не в том, чтобы говорить необычно, как полагают поэты Мадридского Атенея или Нью-йоркского клуба авторов, а в том, чтобы попросту говорить правду, чистую правду наиболее ясным и прямым способом. Да! Какое наслаждение: "Чувствую себя голубым!", "Какая ты голубая!", "Голубизна в моем теле...".
Не для того я это говорю, чтобы сразить вас наповал, как на комиксовом анонсе в трамвае, на котором красный охотник на желтом фоне убивает двух синих демонов, привязанных к сухому дереву.
Нет, не надо убивать тоску, какой бы она ни была, злой или доброй. Пусть будет свободной, сколько ей хочется (еще бы не хотелось!), как свободен сегодня я - голубой, называя себя голубым в этом зеленом Нью-Йорке, где столько воды и майских цветов.
1Оксфордский сборник испанской поэзии (англ).