Стоход
Шрифт:
«Загорится кузня, и выскочить не успеют», — мелькнуло в голове Зои. Она хотела приоткрыть ворота, чтоб тяга стала больше, но побоялась скрипом выдать себя.
— Антон! — опять крикнул Санько.
И снова Антон с еще большей яростью налетел на раскаленное брызжущее железо. Зое казалось невероятным, что полупудовым молотом можно так легко и с таким упоением разгуливать по огромной, торжественно поющей наковальне.
Светало, когда в железяке, принявшей форму стрелки длиной метра в полтора,
И даже во время этой, более сложной работы они ни о чем не говорили, только, изредка выкрикнув имя другого, кивали или что-то указывали жестом. И тот все понимал без слов и делал именно то, что от него требовалось.
Последний удар молота — и Антон, широко проведя рукой по мокрой от пота шее, погрозил черным кулачищем:
— Ну, проклятые гитлеряки, берегись!
Теперь Зоя уже не сомневалась, что это люди свои, через которых она сможет найти того, к кому послана, и вошла в кузню.
— О, а это еще что за комиссия! — удивленно воскликнул Антон. — Эй, часовой!
В кузницу вошел Моцак, которого Зоя не заметила раньше.
— Александр Федорович, как вы ее пропустили? Откуда? Кто такая? — спрашивал Антон.
— Не волнуйся. Я ее заметил еще издали. Но пропустил, чтоб без лишних расспросов понять, кто такая, — спокойно ответил Моцак.
— Ну и что узнали? — недоверчиво спросил Антон.
— Своя, — улыбнулся Моцак, — своя, раз не побоялась твоих пудовых кулачищ. Так что принимай пополнение, товарищ Миссюра.
— Миссюра? — обрадовалась Зоя. А я вас ищу. Думала, придется месяц по болотам лазить, а вы сами помогли мне звоном наковальни.
Антон и Моцак переглянулись.
— Зачем ты нас искала?
И, видя, что девушка не решается говорить при всех, Миссюра отошел с нею и Моцаком в угол.
— Меня послал товарищ Ефремов.
— Секретарь райкома партии? — удивился Моцак. — Где он сейчас?
— Я помогу вам связаться с ним… — ответила девушка.
Подошел Омар и сказал с упреком:
— Киргизский закон не знаешь!
— Теперь уже знаю, Омар: сначала гостя накорми, а потом спрашивай, кто он и откуда.
— В войну получается немножко иначе, — заметил Александр Федорович, — но все равно это хороший закон.
Через неделю после того как Ганночка увезла Олесю, пан Суета поехал в Брест. Он был уверен, что Олеся уже поняла, какая участь ждет ее в доме Ганночки, и сама запросится домой. Но Ганночка, усадив его в уютном кабинетике, рассказала такое, что пришлось только руками развести.
Олеся, по мнению Ганночки, просто-напросто умом помешалась. Буфетчицей она работать отказалась, будто бы деньги считать не умеет. Не захотела даже официанткой. А пошла судомойкой.
—
— А вы ее потихонечку-полегонечку приобщайте к европейской культуре, милость пани, — подсказывал Шелеп.
— Приобщишь ее! — возмущалась Ганночка. — Послала вечером на танцы в офицерский зал, так убежала оттуда и вот уже седьмой день не ест, ни пьет. Проклинает и немцев, и вас, и меня.
Пан Суета выслушал Ганночку со свойственным ему спокойствием. Без приглашения сел в голубое плюшевое кресло и тяжело вздохнул:
— Суета, все в мире суета! Но вы не огорчайтесь, милость пани! Ругаться ей надоест да и кушать захочется. Все пройдет, как все в этом мире проходит…
Пан Суета оставался верным себе, говорил привычным, библейским языком, обо всем стараясь судить глубокомысленно, с точки зрения «вечной истины».
До Ганночки речи его не доходили, да она почти и не слушала его. Она думала только о том, как бы выудить из его кармана больше того, сколько запросила сначала. И вдруг пошла напропалую.
— Прогорела я с вашей дикаркой, пан Суета. — Ганночка нарочно назвала гостя старым, оскорбительным прозвищем. — Что на других заработаю, на ней изведу. Так что двадцать тысяч марок, милостивый женишок, и забирай свое добро к чертовой матери!
Ганночка посмотрела на часы и спросила, за какое время можно добраться до Морочны.
— К вечеру не доберешься, теперь дорога опасная: партизаны, — ответил Шелеп. — Но зачем в Морочну, милость пани, деньги у меня есть.
— Деньги — чепуха, бумага! — отвернувшись, отрезала Ганночка. — Привезете серьги, что сняли с жены врача, и золотые часы с еврейской артистки!
— Вы хотите разорить меня в дым! — с лютостью процедил Шелеп и подумал: «Откуда она все знает?»
Ганночка вышла, бросив с порога:
— Если завтра не привезете, что прошу, я отдам вашу тигрицу солдатам. Они ее живо обломают…
— Аспид! Змеюка! — прошипел вслед Шелеп.
Но на следующее утро был у Ганночки.
Она не спеша, придирчиво осмотрела драгоценности. Потом накормила гостя и соврала, что Олеся сдалась и один офицер хочет весь отпуск провести с ней.
— Пусть поживет месячишко, — небрежно бросила Ганночка. — Хоть окупит себя… А уж потом женитесь на ней или что хотите.
Зная, кто стоит за спиной содержательницы публичного дома, гость молча повернулся и уехал.
Партизаны лежали в густом ольшанике и с нетерпением смотрели на высокую насыпь железной дороги. Прошло пять часов, как привинтили к рельсу стрелку, ночь уже на исходе, а поезда все нет и нет.