Стоход
Шрифт:
Гриша слышал, что сказал Савка, но промолчал. С гармошкой он пришел на вечорки впервые и, не зная, как оценят его искусство, не хотел ссориться.
— Станцуем, девчата? — переходя от одной пряхи к другой, спросил Тимох.
— Мало еще напряли, — ответила Вера за всех.
— Зима большая, успеете.
— Э, не напрядешь под дымком, то не напрядешь и под деньком!
— У Олеси веретено уже как откормленный гусак! А ну посмотрим, туго ли нитка намотана. — Тимох остановил Олесино веретено и потрогал пряжу: — Добрая пряха, добрая! Только кому ж она дозволит держать свое веретено? —
Олеся взяла свое веретено и тихо промолвила:
— А я перематывать не буду, попрошу у тети Ганночки пустое веретено.
Но тут Савка ловко схватил ее веретено, забрал у нее начатый клубочек, протянул ей только что выточенное веретено.
— Ты пряди. Зачем тебе время тратить. Я сам перемотаю, — сказал он, победно покосившись на Гришу. — Я сам…
Тимох, с улыбкой глядя на суетившегося Сюська, опять поиграл бровью и тихо, будто бы с завистью, сказал:
— Какая дружная парочка!
Гриша отвернулся и пробурчал:
— Парочка! Волк да ярочка!
Савка это слышал. Но продолжал старательно перематывать серые волглые нитки с веретена, концы которого зажал носками лаптей.
— Постолы продырявишь! — съязвил Тимох.
— За такую дивчину не жаль и в голове провертеть дырку! — бросил кто-то баском.
— Алэ! — охотно поддержал другой. — Даже не в такой голове, как эта!
— А ну ж, дай посмотрю, что сделали панские руки, — сказал Тимох и взял у Олеси подаренное Савкой веретено.
Олеся, покраснев, опустила голову.
Тимох повертел в руках ровное и гладко отполированное веретено, показал всем девчатам и, возвращая Олесе, сказал:
— Даже не верится, что Савкина работа. Видно, правду говорят, что панскими руками неплохо и навоз разгребать.
— Да чего ты на хлопца нападаешь? — вступилась хозяйка. — Какой там из него пан! Такой же работящий хлопец, как все, а может, и получше других.
— Не-ет, Ганночка, вы мне глаза не заливайте. Савка чисто панского роду, — серьезно возразил Тимох. — Вы только посмотрите на его морду.
— А что там такого на его морде?
— Как что? — Тимох переспросил так удивленно, что все девчата и хлопцы уставились на Савку. А Тимох отошел к стенке, чтоб не заслонять Савку, который, ничуть не смущаясь, продолжал перематывать нитки. — Полюбуйтесь: лоб низкий, нос склизкий, сразу видать, что лизал панские полумиски!
Грохнул такой хохот, что пламя в коминке заколыхалось, как от ветра, и тени закачались по стенам.
Олесе показалось, что и кудель, и скамейка под нею стали горячими. В глазах закружились, запрыгали огоньки, руки стали чужими. «За что вы его! Он сирота!» — хотелось ей закричать на всю комнату. Но к горлу что-то подкатило, и она почувствовала, что не смогла бы выговорить сейчас ни слова даже шепотом.
С приходом Гриши на вечорку Олесе сразу стало не по себе. Вспомнилось теплое лето, сбор ягод, рыбная ловля, тихая задушевная игра Гриши на сопилке. А потом эти настойчивые советы матери подружиться с хлопцем из хозяйственной семьи… После расставания в лесу Олеся ни разу не видела Гришу близко. И вот теперь он сидит прямо перед ней, заметно подросший, серьезный и красивый. Савке до него как сове
Увидев на глазах Олеси слезы, Гриша решил, что она жалеет Савку.
«Вот оно что! — подумал он, впившись пальцами в лады. — Со мной рано даже рыбу ловить. А с этим… — Гриша не смог бы даже сказать, что же такого у Олеси с этим Савкой, но злоба разбирала его все больше и больше. — Теперь все понятно! Я батрак, безземельный, а у этого мокрогубого шесть моргов земли. Он хозяин!..» Гармонь вдруг вызывающее громко и задорно заиграла, и комнату заполнила голосистая польская песенка, которую все любили за веселый, задорный припев.
Песню подхватили и ребята, и девушки многоголосым, стройным хором. Когда повторяли припев «Тиха вода бжэги рвэ», Гриша тоже подтянул высоким сильным голосом, потом лукаво моргнул Олесе на Савку. Девушка недоумевающе взглянула, поняла намек песни и так растерялась, что уронила веретено и со слезами убежала в закуток между печью и дверью, где сидела хозяйка.
— Девчата! Хлопцы! Да что это вы завели польскую! — попыталась остановить пение Ганночка. — Давайте нашу, украинскую.
Но никто ее не слушал. А Тимох, подойдя к Олесе, чтобы успокоить ее, сказал:
— Хорошую песню на любом языке запоешь, а плохую и на родном не захочешь.
Воспользовавшись тем, что Тимох отошел, Савка показал Грише кулак и прошептал:
— Я тебе это припомню. Все припомню.
— Плевать мне на твои кулаки! — не переставая играть, ответил Гриша.
— Скоро ты придешь ко мне, как к пану, в батраки. Да еще, может, со своим дедом. О!
Гармошка зарычала, как старый пес, которому наступили на хвост, неожиданно описала в воздухе дугу, со всего маху треснула Савку по лбу и отлетела на середину комнаты. А Савка с Гришей сцепились и, хрипя, покатились по полу. Тимох подбежал и разбросал их в разные стороны. Сюсько, вытирая рукавом кровь с лица и тяжело дыша, поплелся в свой угол. А Гриша, посасывая разбитую нижнюю губу и ни на кого не глядя, вставлял планку в гармонь.
— И чего сцепились?! — сложив руки на груди, сетовала хозяйка. — Так было хорошо, так весело! И на тебе!
— Не беда. Подерутся и помирятся, — ответил Тимох.
Гриша злобно сверкнул на него:
— Хай с ним черт мирится, а не я!
— Да плюнь ты на него, Грыць! — Тимох взял Гришу под руку, усадил поближе к коминку и, стараясь вернуть прежнее настроение, безголосо, но громко затянул песню.
Но песни никто не подхватил, и Тимох начал ходить от кудели к кудели. Увидев, что у одной девушки самая маленькая кудель, он незаметно поднес к ней спичку. Кудель вспыхнула красными, мелкими кудряшками, затрещала и исчезла, будто на опаленных зубьях гребенки ничего и не было.