Стократ
Шрифт:
– Поклеп, – прошептал хозяин, и голос его из хриплого сделался сиплым.
– Полгода назад – были те же или другие?
– Не знаю. Ты меня не заговаривай… колдун.
Стократ кивнул:
– Да. Допросить бы их, но поздно. Хотя…
Он вытащил из ножен меч.
Хозяин трактира отшатнулся вместе с тяжелым креслом, на котором сидел:
– Ты…
И сразу замолк. Клинок в руке Стократа тускло светился, будто узкое окошко в едва освещенный, зыбкий мир. Там, внутри, шевелились тени, словно водоросли на дне.
– Присмотрись, – Стократ протянул клинок трактирщику,
– Нет, – тот спрятал руки за спину.
– Присмотрись, кто там внутри. Может, кого-то узнаешь…
– Нет!
– Зря, – Стократ поднес клинок к глазам, и на его лицо упал синеватый отблеск. – Мой меч не то чтобы любит убийц… Он просто забирает их себе.
Трактирщик издал горлом свистящий звук.
– Вот три души, – продолжал Стократ. – Две понятные, как падаль, тупые и смердящие – конченные. Третья смутная какая-то, хотя тоже ясно – душегуб… Вот как лесовик мог связаться с разбойниками? Я так понял по рассказам, что лесовики никогда не водились с людьми.
Трактирщик тяжело дышал, не прикасаясь ко лбу, не вытирая пот, вообще не шевелясь, будто жук, притворившийся мертвым.
– Ты давал им приют? Кормил? Ты знал об их планах? – мягко спросил Стократ.
– Не знал, – глухо сказал трактирщик. – Косой Бурдюк – он девять пудов весит… весил. Ты его видел, мы его тащили… Он убивал одним пальцем. Вот так, ткнет пальцем в висок…
– Торговец Сходня был в Макухе не из последних, – Стократ глядел в свой клинок, как смотрят в огонь. – Высоко поднялся, может быть, даже слишком высоко. Хорошая добыча, лакомая… Почему с ними был лесовик?
– Я не знаю. Я просто хотел жить, колдун, у меня дети…
– Они знали?
– Нет, – трактирщик вскинул голову. – Дети ни при чем. Жена тоже.
– А трактир на какие деньги выстроен?
Трактирщик начал трястись, и зрелище это было жуткое: он был человеком нетрусливым, бывалым. Вслед за ним начал дрожать стол, и, кажется, содрогнулись стены, будто весь трактир затрясся, вдруг осознав свою обреченность.
– Тогда вы разделили добычу и разошлись, – Стократ прикрыл глаза, ясно представляя себе распутье и молчаливых, идущих в разные стороны разбойников. – Много лет назад, и был ты молод, вот как твой старший сын теперь… Много тебе досталось? Немало, видать…
Тихо скрипнула лестница. Кто-то легкий, осторожный остановился на верхних ступеньках и постучал, как в дверь, по перилам – спрашивая разрешения войти.
Трактирщик замер.
– Спускайся, Шмель, – Стократ одним движением вогнал меч в ножны. – Почему не спишь?
Он подробно рассказал братьям, что случилось в лесу. Даже после рассказа – не говоря уже о том, чтобы пережить это самому – спать не хотелось.
Братья были старше Шмеля на три и четыре года, и всю жизнь, сколько он помнил, водились больше между собой и считали младшего сопливым малышом. Теперь они выслушали его, разинув рты, и Шмелю померещилось в их взглядах уважение, но они почти сразу забыли о нем и начали спорить о разбойниках, о мечах и топорах, и рассказывать друг другу, как любой из них легко мог победить головорезов.
Шмель
Он вышел, а братья продолжали спорить. Он прошел мимо пустых гостевых комнат, сам не зная, зачем и куда идет по такому знакомому родительскому дому; выход на лестницу заграждала тяжелая пыльная занавеска – когда в трактире были гости, она глушила доносящийся снизу шум. Теперь она заглушала голоса – внизу разговаривали Стократ и отец.
Шмель проскользнул сквозь занавеску легко, как запах – ткань едва качнулась. «…немало, видать», – сказал внизу голос Стократа. Шмель испугался, что ненароком подслушает чужой разговор, и стукнул по перилам – сейчас скажет отцу, что хочет пить, что спустился за водой… Он и правда почувствовал жажду.
– Спускайся, Шмель. Почему не спишь?
Он помнил звук каждой ступеньки. За восемь месяцев почти ничего не изменилось – только третью сверху отец, похоже, укрепил. Дом был выстроен добротно, из хорошего дерева и много лет уже стоял, едва поскрипывая ступенями, не требуя особенного ремонта.
– Я просто хотел воды, – Шмель остановился внизу лестницы, робко поглядел на отца – тот казался очень бледным, на лбу у него каплями выступил пот. Видно, гибель торговца Сходни до сих пор не давала ему опомниться.
– И мне налей, пожалуйста, – Стократ кивнул. Шмелю показалось, что его глаза слабо светятся в полумраке, но это, конечно, оттого, что в них отражался огонек тусклого фонаря на столе.
В молчании Шмель прошел к бочонку с питьевой водой, зачерпнул ковшиком, взял с полки две кружки. Наполнил первую и поставил перед Стократом; он с детства прислуживал гостям, привычное действие снова подсказало ему, что никакой учебы не было, что жизнь вернулась к развилке.
Стократ поблагодарил кивком.
– Твой сын талантливый, – вполголоса сказал он отцу. – Я видел, как он прошел испытание. Занятное это искусство, скажу я тебе, и очень трудное.
Шмель, не удержавшись, посмотрел в лицо отца. Ему очень хотелось увидеть там… гордость. Хотя бы тень. Удовольствие оттого, что сына похвалили. Но отец сидел бледный, не утирая пот, и, казалось, вообще не слышал слов гостя.
Шмель налил воды себе и напился. Ополоснул кружку, поставил на полку. Отец по-прежнему ничего не говорил, и это было странно, даже страшно.
– Поспи, – сказал Стократ. – Рассвет уже скоро.
Он так и не притронулся к кружке, стоящей перед ним.
Шмель хотел сказать отцу, как счастлив видеть его живым и здоровым – ведь разбойники, хозяйничающие на дороге, могли подобраться к трактиру. Он хотел рассказать, как Стократ спас ему жизнь. Хотел попросить прощения за то, что так и не стал мастером, хотя обещал.
Но нарушать молчание, висящее над пустыми столами, у него не хватило духу. Он невнятно что-то пробормотал, наклонил голову и вернулся наверх, и тяжелая занавеска сомкнулась за ним.