Стократ
Шрифт:
Что же, Хозяйка-Роз поменяла ворота?
Калитка открылась без скрипа. Он вошел во двор, чувствуя, как поднимается изнутри стылый холод.
Двор тоже изменился. Исчез второй сарай. Поменялись местами коновязь и поленница. Но все это было не важно, потому что сама Хозяйка-Роз стояла на пороге – цветущая стройная женщина чуть старше тридцати, с розой в волосах, с живым интересом в невинных синих глазках:
– Господин, да вы промокли! Скорее к очагу, скорее, уж Роз вам даст согреться!
Стократ стоял, будто вросши в землю.
– Господин, заходите! – Роз распахнула
– Да, – сказал Стократ.
Еле волоча ноги, он вошел в таверну. Теперь, когда он увидел Роз, его не могли удивить никакие изменения. Таверну выстроили, похоже, всего несколько лет назад, она казалась просторнее и светлее, чем он помнил, и гостей здесь было гораздо больше, чем он привык.
Он сел за ближайший столик. К счастью, и клинок и кошелек были при нем. Он спросил подогретого вина.
– Скажи, милая хозяйка, а двое путников… мужчина и девушка, молодые, давно здесь проезжали?
– Молодожены из Припяток, – обрадовалась Роз. – С ними еще матушка и двое слуг. Неделю назад останавливались, потом дальше поехали. Эти?
– Спасибо, – сказал Стократ.
Комната, где он оставил Мир и ее спутника, была занята. Хозяйка предложила ему закуток под лестницей.
Печная труба источала тепло. Он лежал на узкой кровати, глядя на отражение своих глаз в чистом клинке. И пытался понять, что случилось.
Эти двое остались одни. За ними погоня. Властитель Гран слишком хорошо знает цену Мир. Разлив Светлой отсрочил неизбежную поимку, а не отменил ее.
Да и куда им деваться? Правила Приличия не приспособлен ни к работе, ни к бою, ни к путешествию. Мир, много лет просидевшая в четырех стенах, устает даже от короткой прогулки. Следующая шайка разбойников окажется на их пути последней…
Но это будет еще не скоро. Сколько лет должно пройти? Двадцать? Восемнадцать? Меньше?
Он дожидался рассвета, боясь уснуть. Потом задремал и проснулся в ужасе: сколько лет минуло на этот раз, и в какую сторону – прошлое это, будущее?
Все оставалось по-прежнему. Остывала печная труба. Хозяйка-Роз встала рано и тихо возилась на кухне.
Едва стало светать, он пошел в лес. Отыскал место, где проснулся вчера. Внимательно оглядел все вокруг, узнал некоторые деревья; могучий дуб был моложе почти на двадцать лет, вместо россыпи маленьких елок росла одна исполинская ель, и только ясень у самого ручья оставался прежним. Его редкие листья пропускали свет на радость густому подлеску.
Стократ сорвал с ясеня лист. Потом развел огонь и осторожно, краешком, поднес листок к пламени. Лист загорелся, как бумага, и сквозь жилы и зеленую мякоть проступили слова, написанные на чужом языке. Стократ присмотрелся бы и разобрал надпись – но она исчезла раньше, чем он смог ее разгадать.
Огонь обжег ему пальцы. Он выпустил догорающий листок, и тот рассыпался пеплом.
– Вресень, – прошептал Стократ.
Деревья-вресени пришли из дальнего края на разоренном войной востоке. О тех лесах много и охотно врали в тавернах: рассказывали, что леса порождают чудовищ. Одни питаются плотью, другие вытягивают соль из воды
Стократу приходилось слышал о людях, которые засыпали в лесу и просыпались, невредимые, через сто лет. Но ни разу он не слышал о человеке, проснувшемся за двадцать лет до того, как заснул…
Он стоял перед деревом, сжимая кулаки, готовый идти в таверну за топором. Ясень невинно шелестел листвой: я просто дерево, слепое и глухое, не знающее колдовства. Я бесхитростный ясень в темном еловом лесу, проверь это, ляг подо мной и усни опять…
Но Стократ не стал искушать судьбу.
Он съел кусок мяса с вертела, поблагодарил хозяйку и пешком отправился через лес – к «Серой шапке».
Он бродил по этой земле с отрочества. Много лет назад умирающий от дряхлости оружейник явился в приют, оглядел бельмастыми глазами стайку настороженных сирот и отдал тощему подростку зачехленный клинок.
Не сказал ни слова.
Позже Стократ понял, что старик с клинком спас его, пожалуй, от той короткой и полной ненависти жизни, на которую был обречен мальчишка-подкидыш. Его злили и раздражали люди – с тех самых пор, как не умел еще говорить, а когда подрос, в приюте его боялись даже взрослые. Он был лишен и страха, и сострадания, он презирал боль – свою и чужую. И вот он ушел в никуда с клинком под мышкой, без наставлений, без цели, без представления о добре и зле. Без куска хлеба, не готовый ни просить, ни работать, ни угождать, ни воевать.
Впервые от рождения он сделался счастлив.
Уже потом юноша обнаружил, что, размышляя на ходу, можно открыть новое, вспомнить простое и додуматься до сложного. Он прошел Обитаемый Мир из конца в конец и обратно. Клинок был при нем; никто не учил мальчика фехтовать, он сам, бродяжничая, научился.
Он продолжал учиться каждый день – у воды и земли, у своего меча, у добрых и злых людей; первого врага он убил, защищаясь, и очень испугался, увидев в посветлевшем клинке чужую искаженную душу. С тех пор он убивал только злодеев, но не потому, что думал о справедливости. И, конечно, не потому, что воображал себя мстителем; он просто знал, что душа невинно убитого посмотрит с клинка ему в глаза. А души убийц и насильников безглазы.
Как маятник в часах, он ходил, размышляя на ходу, иногда останавливаясь, чтобы послушать легенды о себе. Молва придумала ему прозвище: Стократ. Он стал звать себя Стократом. Надо же было как-то к себе обращаться в долгие часы путешествия; молва называла его могучим колдуном, и он с удивлением понял, что в самом деле, наверное, маг. А был ли он особенным от рождения, или подарок оружейника сделал его волшебником – он не знал и решил про себя, что не узнает.
Он многого не знал о себе, и вопросы, заданные тысячу раз, оставались без ответа. Подкидыш без родителей и опекунов, брошенный в лесу ребенок, он быстро учился, при виде человеческой тупости легко приходил в ярость, но сражался хладнокровно. И очень скоро оказалось, что среди бойцов ему нет равных.