Столыпин
Шрифт:
Телеграмма, разумеется, пришла не за подписью «Хозяина земли русской», как значилось в соответствующей графе при переписи населения. Довольно и министра внутренних дел.
Но даже и при такой важности государевых дел самого камергера не сразу сыскали. У него были дела поважнее – семейные, личные…
Тяжело заболела старшая дочь, Мария – Матя, которая к тому времени была уже, собственно, на выданье – семнадцатый годик. Вернее, заболела-то она еще зимой, а еще вернее – и раньше признаки болезни замечались: и в прошлом, и в позапрошлом году ездили в Кенигсберг и Берлин – советоваться с медицинскими светилами. Из Колноберже было ближе до Берлина, чем до Петербурга, а Кенигсберг уж совсем рядом. Но что-то приключилось особое, раз так занервничала Ольга? Нельзя нервировать жену; она еще не сдержала свое обещание – к пяти дочкам подарить и сынка в придачу. Так что на этот раз собрались всей семьей, прихватив даже пятилетнюю Ару. Куча дочек, да сами супруги, да сопровождающие служки и нянюшки – ого какая русская помещичья кавалькада собралась! Может, болезнь Мати явилась всего лишь в воображении матери; может, «переходный возраст», как стали именовать хворобы созревающих девочек, но все равно: у предводителя ковенского дворянства была уйма свободного времени, а майский вояж в чужие земли и сам по себе был целителен. Значит, в путь!
На Берлин из северных столиц уже с 1871 года пылили через Минск и Варшаву – но там, говорили, шпалы
Впрочем, отцу, тем более матери, было не до шуток. Нервное расстройство – еще какое-то, о котором мать деликатно умалчивала – требовало к дочке особого внимания. Петр Аркадьевич вполне подчинился жене; это не на дворянских беспардонных собраниях – здесь если не черными шарами, так черными, то бишь грязными, тарелками забросают. Дело ясное. Слава богу, женаты уже восемнадцать лет, еще со студенческих времен, как не знать привычки жены?! Грозен муж вполне доверял милой Олюшке… и вполне ее побаивался, как все грозные мужья. Лишних вопросов не задавал, исправно исполнял все, что положено: собирал деньги на дальние и многолюдные разъезды, доставал самые удобные вагоны, давал самые исчерпывающие распоряжения слугам и служанкам, остававшимся без господ. Поместьем в Колноберже исправно правил Микола, давно ставший Николаем Юрьевичем, – управляющий, каких, может, и у царя не было. Но второе имение, примыкавшее к самым прусским землям и дававшее, собственно, основной доход, требовало глаза да глаза. А такого умного и верного Миколы, как в Колноберже, там не было. Так что во время стоянки на своей западной станции собравшимся слугам пришлось сделать довольно сердитое внушение, а по дороге на Берлин кое-кого из бездельников и обратно отправить. В этих краях еще с детства камергер распрекрасно знал местные порядки и вполне доверял немецкой порядочности. Были бы денежки, чтоб за порядочность платить.
Так что вояжируя на Бад-Эльстер, Петр Аркадьевич в часы уединения мог успокоить Олюшку:
– Ну, право? У всех невест так. У тебя, душа моя, разве не бывало?..
– Отстань. У меня давно уж отбыло…
– Ой ли, Олюшка? А как же сыночек?.. Вот отдохнем на водах – да и займемся законным строительством…
– Петенька? Дурачина ты! Да разве можно так под бока?.. Чего доброго, и вагон перекувырнешь!
– Да кого ж мне кувыркать? Не Алесю же…
– Во-во. Все вы, мужики, до гувернанток охочие…
– Ну-у, Олюшка! Алеся-то, чай, служанка всего лишь?
– Все ты знаешь, одна я не…
В самом деле, самое верное средство закрыть рот – дорожным, шатким поцелуем. Хоть купе для родителей и отдельное, но не слишком ли расшумелись?..
Верно, кто-то скребется в дверь. Ольга подхватилась, набрасывая халат.
– Ну что, Алеся?
– Матя еньчит. Говорит, жальба…
Вот уже сколько лет живет эта подросшая белорусская сирота, а от своего наречия не отвыкнет. Ольга побежала мимо череды других купе в дальний угол. Ближе к родителям располагались со всеми нянюшками младшенькие, – а отец разросшегося семейства вдруг совсем иным озаботился: «А не оженить ли Алеську… да хоть на Миколке?.. А то ведь тоже, подобно Мате, взбесишься. У самого дурака кровь дурная не взыграла бы…» Пока Алеся пропускала барыню вперед, он успел-таки пришлепнуть ее по сытому задку. Так, легонько, чтоб Ольга не услыхала. А вдруг как посильнее захочется? Думки о сыне таким делам ничуть не мешают. Служанка обернулась такими глазищами, что он, когда все женские шаги затихли, уже не шутя одернул себя: «Ой-ей-ей…»
Но далеко они вот так, всем семейством, не уехали. Догнала телеграмма министра с кратким приказанием:
ГОСПОДИН КАМЕРГЕР ПОВЕЛЕВАЮТ НЕМЕДЛЕННО В ПЕТЕРБУРГ.
Такой тон телеграммы мог означать только одно: повеление исходит… из высших сфер. А что выше царя в России?
Семейство продолжало лечебный вояж без него, а он повернул обратно.
Очередной министр?..
Их убивали сейчас, как зайцев на псовой охоте…
…Боголепов?..
…Сипягин?..
…Плеве?..По дороге в Петербург ему было о чем подумать. Странные все-таки в России министры внутренних дел! Зайцы – они хоть бегать по крайней мере умеют. А Боголепов?.. Профессор римского права Московского университета, потом министр народного просвещения, фактически ненавидимый студентами. Зачем его понесло еще и в карательные министры? Мало ему студенческой ненависти – получил еще и ненависть всероссийскую! Усесться в полицейское кресло не успел, как застрелил собственный же студиоз, из бывших, конечно. Профессору – «со святыми упокой», студиозу – двадцать лет каторги, пять из которых он отсидел в Шлиссельбурге, а потом, само собой, из Акатуя сбежал. Как не бежать, если слезы о нем лили даже такие люди, как Некрасов. Статья в «Революционной России» – под героическим названием и с патетическим взрыдом – «выстрел Карповича» – кончалась именно некрасовской строкой:
За идеалы, за любовь
Иди и гибни безупречно.
Умрешь недаром. Дело прочно,
Когда под ним струится кровь.
Ах, Россия, наивная Россия! Оказывается, можно писать: «Опять я в деревне. Хожу на охоту, пишу мои вирши – живется легко», – и столь же легко, между картишками, призывать к убийству. Обычному человеческому убийству, за которое во всем мире проклинают черным проклятием…
С Дмитрием Сергеевичем Сипягиным было не лучше. До перевода в Петербург, как всегда спешного и внезапного, он сидел-посиживал губернатором в Москве. Особыми трудами, как водится, себя не утруждая. Когда отцу-коменданту становилось слишком уж скучно, а Льва Николаевича не было в Хамовниках, он делал свой променад и до Дмитрия Сергеевича, ну, чтоб в неизменные картишки переброситься. Чем иным губернатору заниматься? Грязища непролазная даже по центру Москвы? Так придет жаркое лето, подсохнет. Деньги, угроханные на водопровод, засоряют чиновничьими отрыжками и без того ржавые трубы? Но помилуйте, как же не воровать бедолаге! Какой-то загулявший поручик чуть не сшиб своей коляской колонну Большого театра? Да ведь устояла, право дело. Известный миллионер и не менее известный шутник Савва Морозов публично поит лошадей шампанским из ведра? Да бог с ним, рысакам морозовским, поди, попить захотелось, не поить же их, как ломовиков, из уличной лужи. Московские студиозы после смерти Боголепова совсем от рук отбились, городовых веревками к фонарным столбам привязывают… гм, розгами постегать разве шутников? Департамент полиции, особливо этот неуемный Лопухин, требует принимать экстренные меры, потому что служивых уже не как зайцев – как зажиревших глухарей отстреливают… Гм-гм! И чего полиции неймется? Ну, затолкай их всех, бузотеров-то, – кого в Шлиссельбург, кого в Петропавловку, кого в Бутырки, да и вся недолга. Чего портить себе аппетит?
Став министром внутренних дел, Сипягин ничуть не изменился. Алешка Лопухин в прошлый раз шампанское горьким ядом разбавлял:
– Явился
Нет, не жаловал Лопухин и этого министра…
А ведь такой славный, тороватый барин! Переехав в Петербург со всеми своими самоварами, он купил домик на Мойке… и столовую превратил в главный служебный кабинет, где хозяин-генерал радушно угощал своих подчиненных. Кругом стреляли, взрывали бомбы, убивали кого-нибудь, а министр под очередной доклад: «Не изволите ли наливочки из моей подмосковной? Коньячку? Может, водочки под такие славные грибочки? Прямиком из моего же клинского именьица». О своем имении в Клинском уезде он мог рассуждать гораздо интереснее, нежели о каких-то террористах. Начальник департамента полиции так и не успел достучаться до своего очередного министра…
Потому что из благословенного Саратова заявился очередной же студиоз – некто Степан Балмашов, само собой, уже исключенный из университета. Ему шла адъютантская форма, да и пострелять хотелось. Вообразил себя не больше не меньше как адъютантом одного из великих князей. Такому посланцу везде парадные двери распахнуты. И когда министр Сипягин, войдя в Мариинский дворец, с помощью швейцара стал снимать шубу, адъютант бесцеремонно подошел к нему и левой рукой пакет протянул, со словами: «От его императорского величества!» Пока Сипягин, пыхтя, разрывал конверт с пустой бумажной вкладкой, правая рука выхватила из-под расстегнутой шинели любимый всеми террористами браунинг, уже под другие слова: «Дело прочно, когда под ним струится кровь!» Ну как не струиться?.. Две пули да еще две! Четырех-то для московского барина вполне хватило…
Министра с почестями похоронили, саратовского студиоза повесили в Шлиссельбурге и закопали под стеной крепости.
Кто следующий?
Ах да! Вячеслав Константинович Плеве. За ним охотился сам Борис Савинков с целой сворой своих гончих. А деньги на сие благое деяние ассигновал другой шутник-охотник – Савва Морозов; ровным счетом 7000 рублей. Мелочиться глава московского купечества не любил. Спросили бы больше – отстегнул бы не задумываясь.
Но до этого было еще далеко… целых два года!
Когда это бывало, чтоб два года министры в России выживали?..II
Столыпин тоже поддался на шуточки полицейского полковника Алексея Лопухина, который, кажется, ни во что уже не верил.
– Многоглавая гидра! – кричал тот, зная, что находится среди друзей. – Руби одну голову – она поднимет другую. А я не царь-государь, чтобы писать новые законы. Я всего лишь директор департамента!..
– Да, но какого?.. Полиции!
– Ах, Петр, засиделся ты в провинции… Полиция сама же и плодит террористов. Мы подсовываем им своих филеров, а они, сучьи дети, берут деньги и с тех, и с этих… и в конце концов сами становятся убийцами.
– Да почему, почему?
– Да потому, что террористам платят больше. Тот же Савва Морозов… Впрочем, после об этом поговорим. Ты соберись, Петро, с мыслями, прежде чем идти к Вячеславу Константиновичу…
– …и к государю?
– Слишком многого ты захотел! Конечно, губернаторов назначает сам государь… но по представлению Министерства внутренних дел. Почему, думаешь, Плеве в апреле вступает в должность, а в середине мая уже вызывает провинциала Столыпина?..
– Ну, знаешь, Алексей!..
– Знаю, Петро. Не обижайся. Потому что Плеве сам провинциал. Горбом свою должность выслужил… и столичным выскочкам не верит… После, после! – отмел Лопухин всякие возражения. – Я сейчас в свой департамент, а ты не опаздывай на аудиенцию. Новый министр дисциплины требует. Увы, мы забыли, что такое дисциплина…
Лопухин укатил с полицейским эскортом – неужели и тут опасение? – а Столыпин заперся в рабочем кабинете брата Александра.
У брата хватило ума не донимать его разговорами. Единственное посоветовал:
– Мы собираем для газеты материалы о новом министре. Почитай, там на столе…
И куда-то убежал. Наверно, в редакцию. Оставалось добрых пару часов до встречи с министром. Самое время покопаться в ворохе нужных и ненужных бумаг. Ну и народец эти газетчики! Истинно погрязли…
Но напрасно он ругал брата. Сквозь ворох бумаг стал проступать совершенно другой образ человека, нежели он представлял. Пожалуй, действительно провинциал. Пожалуй, у него не было ничего общего с профессором Боголеповым или с московским барином Сипягиным.
Жили где-то под Калугой, едва ли при больших поместьях, если отец считал за благо получить место учителя в варшавской гимназии. Сын учителя едва ли шиковал в Московском университете, да и после окончания прозябал в суде. Но какой-то случай вынес его прокурором Вологодского окружного суда. И еще выше: прокурором петербургской судебной палаты. И сразу – бац, взрыв в Зимнем дворце!.. Умные люди от такого дела, наверно, шарахнулись на стороны, только отчаянный провинциал и мог ступить в развалы. Там ведь истинно все было развалено-завалено! Желябов, Перовская и иже с ними метили в Александра II, а растерзало взрывом десяток солдат да шесть десятков покалечило. Самолюбивый простофиля Степан Халтурин думал, что старается «за ради правды», несколько месяцев носил и складывал динамит. Три пуда натаскал! После жаловался жандармам: очень болела голова… Еще бы – от таких испарений динамита! Зато и взрыв – в подвальном этаже, под помещением главного караула, над которым, в свою очередь, находилась комната, где был приготовлен стол для царского обеда; царь со своими гостями не успел туда прийти… ну а убитые и покалеченные солдаты и прислуга… разве это беспокоило когда-то крещеного Степана Халтурина?!
«Дело прочно, когда под ним струится кровь…»
Вот развалы этого прочнейшего, казалось бы, дела и разгребал провинциальный, ничем до того не примечательный директор департамента полиции. Вскоре ставший товарищем министра внутренних дел. А после убийств Боголепова и Сипягина – и главным министром. Что могло быть в России главнее «нутряного министерства»?
Но ирония еще не утвержденного губернатора улетучилась быстрее дымка папироски, когда он начал читать копию докладной записки на высочайшее имя:
«В данный исторический момент правительство ведет борьбу не только с кучкою извергов, которые могут быть переловлены, но с врагом великой крепости и силы, с врагом, не имеющим плоти и крови, то есть с миром известного рода идей и понятий, с которым борьба должна иметь особый характер. Устранить влияние известной литературной клики на журнальное дело и уничтожить подпольные революционные сообщества – значит расстроить только внешнюю форму, в которую этой враждебной силе удалось организоваться, то есть сделать лишь первый шаг к ослаблению ее разрушительного влияния. Сломить же ее окончательно возможно только противопоставив ей другую, подобную же духовную силу – силу религиозно-нравственного перевоспитания нашей интеллигенции. Достигнуть этого можно исключительно годами усилий и притом под условием введения строгой общественной дисциплины во всех областях народной жизни, которые доступны контролю государства».