Столыпин
Шрифт:
Олечка бросит цветок
В реку, головку наклонит…
«Папа, – кричит, – василек
Мой плывет, не утонет?!»
Может, и рано, хоть и для нареченной, но пока невесты? «Папа́» – «Мама́!»
Я ее на руки брал…
Ну, не он конечно, – Михаил, да так уж Апухтин изобразил. Что поделаешь, рифма «брал – целовал…»
Я ее на руки брал,
В глазки смотрел голубые,
Ножки ее целовал,
Бледные ножки, худые…
Нет,
Тогда еще не было этого игривенького романса – то-то бы посмеялся их домашний генерал! Оленька отнюдь не худа, не бледна даже и сейчас, по сентябрю, – чувствуется южный, одесский загар. Да и кто бы рискнул взять ее на руки, еще до свадьбы, даже хоть и жених? Маман выдрала бы сыновьи вихры!
Совсем запутался в своих мыслях Петр, как и в зарослях подпиравшего кленовую аллею боярышника. Оказывается, он давно уже бродил обочь аллеи, сжимая в ладони окровавленный лопух. И вздрогнул от тихого, но явственного распева:
Все васильки, васильки,
Много мелькает их в поле…
Он поспешил на вечерний, солнечный свет.
– Оля, что с вами? Что со стариканом? Что с маман?
Она покусывала своими аккуратненькими зубками сорванную кленовую ветвь и отвечала с той же насмешливой аккуратностью – видимо, сказывалась немецкая кровь:
– Ах, Петр, Петр! Не все сразу. Начнем по порядку. Что с рукой?
– Вот невидаль! О сучок укололся. – Он отбросил скомканный лопух. – Что с вами? Со всеми?
– Со мною? Скучаю. Разве неясно? Старикан? Жалко мне его, очень ведь болен. Доктор, который приезжал к маман, проговорился: к неизлечимому ожирению сердца добавилась еще и водянка, пока малозаметная, но… – Она помолчала, разумница, не желая продолжать дальше. – Теперь о маман. Поймите, Петр. Я еще не совсем вошла в вашу семью, не смею иметь свои суждения… Можно?
– Можно, Оля, конечно, можно, – поторопился он ее успокоить.
– Так вот, Петр, я перепугалась, хоть и скрываю испуг. С ней раньше не бывало такого?
– Нет, Оля. Если она не падала в обморок в болгарских военных лазаретах – чего же ей при таких сыновьях… нет, при такой невестке!..
– Полноте, Петр. Вы меня смущаете… Надо перевязать вам руку, а я не сестра милосердия, как маман… – Она вынула из-за обшлага платок и довольно ловко перетянула ладонь.
– Оля, да с вами хоть на Балканы!
– Перестаньте, Петр. Мне не до шуток. Я хочу понять свой страх… Страх за маман. Это ее внезапное восклицание: «Кровь!.. Кровь!..» Неужели ее так преследует пережитое?
– Видимо, так… – склонил голову Петр, чтобы скрыть свою неуверенность.
Они уже сделали круг по аллеям и возвращались к дому, когда с московской дороги вылетела взмыленная пара. Отец!
Оставив Олю, в нехорошем предчувствии бросился Петр наперерез.
– Папа! Папа?!
Когда лошади, взбивая копытами щебень дороги, наконец-то остановились, генерал упал грудью на кожаный валик ландо и закрыл лицо руками. В их военной семье до слезливых сантиментов не опускались, но Петр невольно положил руку на голову отца, даже не прикрытую фуражкой. Отец плакал…
– Что с вами, папа?!
– Со мной?.. – поднял он голову, и Петр впервые заметил седину на его висках. – Со мной все в порядке. Миша убит.
Этот сухой генеральский рапорт ничего не прояснил.
– Что?! Откуда вы это взяли, папа?..
Домашний генерал смахнул с глаз, с усов и даже с лица слезливую морось и протянул депешу.
Петр глянул на казенный бланк.
– Да ведь там сказано – ранен?!
– Смертельно ранен, – поправил генерал, человек военный. – Поверь моему опыту, я знаю, что это такое. В Питер! Сейчас же на этих лошадях к поезду! Где мама?
– С ней глубочайший обморок, – все сразу понял Петр. – Часа три назад она упала с криком: «Кровь! Кровь!..»
– Значит, не будем ее тревожить. Ты вот что, сынок… – Он не часто так говорил. – Ты вынеси мои необходимые бумаги, чистый дорожный плед, саквояж, а я отдохну пока в этом ландо.
– Нет, отец! – тоже сразу решился Петр. – Послушайте, отец. Я взрослый уже!..
Отец воззрился на него, будто в разведку на турок посылал.
– Пожалуй, Петр.
– Не пожалуй, а взрослый! Мне двадцать лет. На этих лошадях… нет, лучше на других, перепряжем… все равно: к Николаевскому вокзалу еду я. Я, отец! Не спорьте.
Генерал строго смотрел на него:
– Что ты себе позволяешь, мальчишка?..
– Не мальчишка, папа, успокойтесь. Что бы ни случилось, в Питере Александр, другие родственники, ваши друзья. Я сразу дам знать. А если терпения не хватит, выезжайте завтра утром. Вместе с мамой. Вы слышите, папа?..
Генерал уже спокойнее раздумывал – посылать ли его в разведку.
В тот момент к ним подбежала и Оля. Она, оказывается, все слышала и головой упала на тот же кожаный валик ландо.
Старый генерал вздрогнул и опустил руку на бившуюся беззвучно головку.
– Бедная, бедная…
Несвойственный генералу лепет остановил сын:
– Папа! Перестаньте хныкать.
Отец гневно приподнял опавшие плечи.
– Что вы себе позволяете?..
Но успела вскинуться и взять себя в руки уже сама Ольга:
– Папа́! Петр прав. Вы устали, переволновались. Пусть он едет в Питер… и я туда же, вместо вас. Если вы позволите, папа́?..
Она смотрела на него такими дочерними глазами, что генерал попробовал даже улыбнуться:
– Нет, мне перед вами обоими не устоять. Вы хуже турок…