Столыпин
Шрифт:
Вполне характерный ропот:
– Ну да! Полицейский министр будет проверять полицейских держиморд!
– Мундир мундира не испачкает!
– Вестимо, наивные господа-депутаты!..
Да, но не в цивильном же сюртуке заявляться пред депутатами?
– Говорите, массовое убийство мирных граждан?.. Я нахожу, что новому министру необходимо разобраться в этом деле. Меня интересует не столько ответственность отдельных лиц, сколько степень пригодности опороченного орудия власти.
Его могли в любой момент криками сбить с трибуны. Да и
– Орудие?.. Говорите уж прямо: оружие!
– Оно ведь стреляет. В кого?..
– В нас!
– Так мы тоже взяли в руки оружие…
Спокойно, спокойно, министр. Половина сидящих в зале – это те же крестьяне, которые на той же Саратовщине жгли помещичьи усадьбы и убивали казаков и полицейских. Ищи другие слова!
– Власть не может считаться целью. Власть – это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка. Осуждая произвол и самовластие, нельзя забывать об опасности безвластия…
Развей эту мысль! Не стесняйся. Попроще.
– Согласитесь, что безвластие ведет к анархии. Плохое правительство? Плохи законы? Но пока не написаны новые – вами, господа! – надо хоть старые-то исполнять. Да, я часовой порядка. Нельзя сказать часовому: у тебя старое кремневое ружье – брось это ружье! На это честный часовой ответит: покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, – новых законов, господа, законов! – я буду охранять вас и старым ружьем. Моя святая обязанность!
В зале смех, шум. Но злых криков уже не слышно…
Не под аплодисменты он уходил из зала, но и не под плевки.
Брат Александр, выбравшись в фойе из толпы настороженных журналистов, сказал:
– Средь нашей братии каждый второй себя Стенькой Разиным считает! Плюнь, брат, на них и разотри!
Старший брат, обняв журналиста, тараном прошел сквозь толпу забубенной братии.
Ясно, что не крестьянские депутаты улюлюкали во время его выступления – а эти продажные нахлебники…
– Ладно, господин министр, – утешал по дороге брат Александр. – Эта шайка-лейка наврет что угодно, но обойти молчанием твое «кремневое ружье» не сможет. А, черт с ними!.. Поедем ко мне? Если Алешка еще не надрался, так и ему позвоним.
Ну кто еще мог с министром так разговаривать?
– Так-то оно так, но надо бы мне с Извольским повидаться…
– Так тащи и его к нам!
– Прямо из кабинета государя? Он как раз там, бедняга. Обещал с дороги ко мне заехать.
– Поймет, где мы сейчас. А нет, так и за него чарку поднимем.
– Поднимем, братец. Его дело того стоит…
Больше им некогда было вести пустые разговоры – к дому подъезжали.
VII
Столыпин, конечно, знал, что у Александра Петровича Извольского состоялась и вторая аудиенция – уже по приглашению Николая II.
– Я внимательнейшим образом прочитал вашу «Записку», Александр Петрович. Чувствую в ней руку Столыпина. Что это, сговор? Заговор?
– Что
– Я-то помилую, но помилуют ли люди из моего окружения? Трепов, Дурново?..
– Насколько я понимаю, ваше величество, у них сейчас нет реальной власти?
– Власти нет, но есть влияние. Громадное влияние на самые высокие умы.
– Смею заметить, ваше величество, вы пропустили одно существенное слово…
– Да? Какое?
– Вернее будет сказать, ваше величество, – на самые высокие чиновничьи умы. Ум и чиновник – не всегда в согласии…
Николай II не был искусным спорщиком. Его дело – повелевать. Конечно, не мешает выслушать мнение умных людей, но и только. Он выслушал дипломатичного, однако слишком уж в последнее время напористого министра…
Извольский почувствовал критическую минуту.
– Ваше величество! Разве я давал повод сомневаться в моей верноподданности? Что касается Петра Аркадьевича Столыпина…
– Со Столыпиным я сам поговорю! Вы свободны.
Через пару дней министр двора барон Фредерикс телефонировал:
– Петр Аркадьевич, завтра вас ожидает государь. Опять в послеобеденное время. Угадываете настроение?..
– Барон, я покорюсь любому настроению государя, – не захотел Столыпин впадать в откровенность, да еще телефонную.
Фредерикс почувствовал это и со всей откровенностью извинился:
– Решение государя было настолько внезапным, что у меня просто не осталось времени лично передать его. Надеюсь, вы меня понимаете, Петр Аркадьевич?
– Понимаю, барон. Тем более не имею никаких оснований обсуждать решение государя.
– Вот и прекрасно, Петр Аркадьевич. В знак моего глубочайшего уважения я, как всегда, лично встречу вас.
После этого разговора Столыпину опять пришлось напяливать золоченый камергерский мундир.
Николай II принял его на этот раз торжественно. Он был в парадной полковничьей форме, со всеми регалиями и орденами, право, только короны на голове не хватало. Но короне должен сопутствовать трон, а не кресло за письменным столом! Своим цепким умом Столыпин в единую секунду отметил все это, а в следующую уже услышал неизбежное:
– Петр Аркадьевич! Властью, данной мне Богом и моими царственными предками, в трудную для России годину, мы, Николай II, именно вас выбрали в спасители Отечества нашего. Уповаю на вас и боясь вашего предыдущего отказа – приказываю: моим императорским указом назначаю вас председателем Совета Министров Российской империи, с оставлением за вами же поста министра внутренних дел. Не ожидаю и не потерплю отказа.
Понимая, что сейчас уже бессмысленно повторять доводы, высказанные при прошлой аудиенции, Столыпин просто склонил голову, как бы подставляя ее под некий хомут. А Николай II взял со стола заранее припасенную икону и торжественно выпрямился: