Страх и трепет
Шрифт:
«Дорогая снежная буря, если мне так просто доставить тебе удовольствие, не стесняйся, забросай меня жёсткими твёрдыми комьями, градинами, заточенными как кремень. Твои тучи отяжелели от ярости. Я согласна быть смертной, затерянной в горах, на которые они извергают свой гнев, брызги ледяной слюны летят мне прямо в лицо. Мне это не вредит, а зрелище это прекрасно. Ты хочешь изрезать мою кожу градом оскорблений, но ты стреляешь холостыми, милая снежная буря. Я отказалась завязать глаза перед твоим войском,
Я решила, что Фубуки достигла удовлетворения, потому что она задала мне вопрос, показавшийся мне простой формальностью:
— Чем вы думаете заниматься дальше?
Мне не хотелось говорит ей о рукописи, над которой я работала. Я отделалась банальным ответом:
— Я могла бы преподавать французский.
Моя начальница презрительно рассмеялась:
— Преподавать! Вы! Вы считаете себя способной преподавать!
Чёрт возьми, снежная буря, твои боеприпасы не иссякают!
Она задавала вопрос, но я не совершила глупости и не призналась в том, что имела диплом преподавателя.
Вместо этого я опустила голову.
— Вы правы. Я ещё не до конца осознала предел моих возможностей.
— В самом деле. Скажите прямо, чем бы вы могли заниматься?
Мне хотелось довести её до полного экстаза.
В старинном японском императорском своде правил поведения оговорено, что обращаться к Императору нужно с «дрожью и оцепенением». Меня всегда очаровывала эта формулировка, которая так хорошо соответствовала игре актёров в фильмах про самураев, когда они обращались к своему начальству голосом, искажённым сверхчеловеческим почтением.
Я надела маску оцепенения и задрожала. Со страхом взглянув в глаза молодой женщины, я пролепетала:
— Вы полагаете, что меня возьмут убирать мусор?
— Да! — воскликнула она, выдав себя этим порывом.
Затем она глубоко вздохнула. Я победила.
Потом мне нужно было объявить о своём увольнении господину Саито. Он тоже назначил мне встречу в пустом кабинете, но в отличие от Фубуки, ему было не по себе, когда я села напротив.
— Срок моего контракта подходит к концу, и я хотела с сожалением объявить о том, что не смогу его возобновить.
Лицо господина Саито исказилось множеством тиков. Я не могла понять, что это означало, и продолжила:
— Компания Юмимото предоставила мне массу возможностей проявить себя. Я буду ей за это вечно благодарна. Увы, я оказалась не на высоте и не оправдала большой чести, оказанной мне.
Маленькое тщедушное тело господина Саито нервно задёргалось. То, что я говорила, явно смущало его.
— Амели-сан…
Его глаза шарили по углам комнаты, словно пытаясь там найти нужные слова. Мне стало жаль его.
— Саито-сан?
— Я… мы… мне
Увидеть искренне извиняющегося японца можно примерно раз в столетие. Я испугалась при мысли о том, что господин Саито пошёл ради меня на такое унижение. Это было тем более несправедливо, что он не имел никакого отношения к моим последовательным понижениям в должности.
— Вам не о чём сожалеть. Всё к лучшему. И моя работа на вашем предприятии меня многому научила.
Тут я не кривила душой.
— У вас есть планы? — спросил он меня с натянутой любезной улыбкой.
— Не беспокойтесь за меня. Я себе что-нибудь подыщу.
Бедный господин Саито! Это мне пришлось успокаивать его. Несмотря на некоторый профессиональный рост, он оставался японцем, одним из миллионов, одновременно являясь рабом и неумелым палачом той системы, которую, конечно, не любил, но не осмеливался критиковать по слабости характера и из-за отсутствия воображения.
Наступила очередь господина Омоти. Я умирала от страха при мысли оказаться с ним наедине в его кабинете. Но я была не права. Вице-президент пребывал в прекрасном расположении духа.
Завидев меня, он воскликнул:
— Амели-сан!
Он произнёс это с той восхитительной японской манерой, когда говорящий, называя человека по имени, подтверждает тем самым его существование.
Он говорил с полным ртом. Я попыталась по голосу определить, что он ел. Это было что-то вязкое, клейкое, что-то, что нужно потом отдирать от зубов языком. Однако, не такое липкое, чтобы прилепиться к небу, как карамель. Слишком жирное, чтобы быть ленточкой лакрицы. Слишком густое для зефира. В общем, загадка.
Я снова нудно забубнила хорошо заученную речь:
— Срок моего контракта подходит к концу, и я хотела с сожалением объявить о том, что не смогу его возобновить.
Лакомство лежало у него на коленях, скрытое от меня столом. Он поднёс ко рту новую порцию: толстые пальцы скрывали то, что несли, оно было проглочено, а я не смогла разглядеть его цвет. Меня это огорчило.
Должно быть, толстяк заметил моё любопытство. Он достал пакетик и бросил его ко мне поближе. К моему великому удивлению, я увидела шоколад бледно-зелёного цвета.
Я озадаченно и с опаской посмотрела на вице-президента:
— Это шоколад с планеты Марс?
Он разразился хохотом. Конвульсивно икая, он произнёс:
— Кассеи но чокорето! Кассеи но чокорето!
Что означало: «Марсианский шоколад! Марсианский шоколад!»
Я удивилась такой реакции на моё увольнение. И эта холестерольная весёлость была мне весьма неприятна. Она все нарастала, и я уже представляла миг, когда сердечный приступ сразит вице-президента прямо у меня на глазах.