Страх
Шрифт:
42
Взрыв кувалдой врезал по стенам. Тулаев, лежа за деревянной загородкой, встретил удар криком "А-а-а!" Волна ударила по голове, оглушила, но, если бы он не распахнул рта, было бы еще хуже.
Сильнее всего взрыв не понравился стеллажу, на котором
стояли банки. Он рухнул на пол, и грохот лопающихся,
взрывающихся, стреляющих банок перекрыл все остальные звуки.
Казалось, что это сам подвал швыряет в Тулаева банками и со
злости не может понять, почему это деревянный заборчик, так
долго стоящий внутри него деревянный заборчик, скрыл
Уперевшись рукой в осклизлую стену, Тулаев приподнялся и сквозь опадающую пыль и дым разглядел робкий рассвет. Он сочился сквозь оторванные слева доски двери. Но те, которые были ближе к болту-закрутке, уцелели.
Свет позвал к себе. Скользя по полу, усеянному стеклом, маринованными огурцами, яблоками и зелеными помидорами,
Тулаев добрался до ступенек и, ощущая каждый шаг вверх
тупыми толчками в голове, поднялся к двери. В ушах все еще
что-то звенело, гудело, охало, словно в голове продолжали
лопаться банки. Он очень хотел, чтобы уши помогли ему, чтобы
они уловили хоть какой-то враждебный звук за порогом
подвала, но уши были к нему безразличны. Неужто обиделись за взрыв?
Наверно, это выглядело глупо, но Тулаев все же шагнул за порог. В доме, огромном кирпичном доме, укрытом красивой крышей-козырьком, в окнах вспыхнул свет. Шатаясь, Тулаев пробежал за сарай, стоящий метрах в десяти от подвала, и в ушах появился новый звук. Он прижал пальцы к вискам, зажмурился и только тогда понял, что уши ни при чем. Звук шел не изнутри. В глубине двора хриплым лаем зашлась собака.
Испуг заставил Тулаева выглянуть из-за сарая. Вместо собаки он увидел бегущего от дома мужика в цветных трусах. Он держал что-то в правой руке, но робкие утренние сумерки мешали рассмотреть что же это.
– Чего там, Сашка?
– крикнули в спину бегущему от двери дома.
– Почем я знаю!
– Ну, чего?
– Я говорил, его сразу кончать надо! А ты...
Он подбежал к подвалу и, вскинув руку, стал вбивать в его черное нутро пулю за пулей.
"Пистолет!" - в ужасе откинулся за угол сарая Тулаев. В
ушах все еще гудело, шумело, гавкало, и он не успел даже сосчитать, всю обойму всадил мужик в подвал или нет.
– Там банки, Саня!
– на ходу прокричал бегущий от дома низенький человечек в кальсонах.
– Перебьешь же!
– По-о-шел ты на хрен со своими банками! Я говорил, надо было сразу...
– На... Посвети.
Стоя спиной к сараю и не видя ничего, Тулаев видел все. "Посвети" значит, человечек дал стрелявшему фонарик. "Саня" - значит скорее всего, это Александр Осокин, он же - Наждак, он же... Нет, больше ничего о нем Тулаев не знал. Затихло все - значит, Наждак полез в глубь подвала.
А свет все прибывал и прибывал во дворе, но был каким-то странным, точно не с неба, а из-под земли сочащимся светом. Может, потому он казался Тулаеву иным, что не было во всем происходящем никакой надежды на спасение? Солнце и помогало Тулаеву, и губило его. Из-за деревьев наконец-то вырисовался забор. И с этой боковой стороны он был таким же высоким.
– Ну что, Санька?
– глухо, как в пустую бочку, спросил человечек.
– А-а... е-у, - ответил подвал.
Других голосов не было слышно. Если, конечно, не считать уже охрипшей от лая собаки где-то в дальнем углу двора, скорее всего, у ворот.
Каблук скользнул о что-то неудобное и заставил Тулаева посмотреть вниз. У стены сарая серел черенок лопаты. "Штыковая", - взглядом нашел он замаскированный травой ржавый лоток. Скользя спиной по стене сарая, Тулаев опустился на корточки, нащупал мокрый, скользкий под пальцами, черенок и облапил его. Не вставая, выглянул из-за угла и сразу понял, что сейчас, ровно через секунду, он в третий раз за этот день нарушит святой закон снайпера - быть незаметным. Но если ночью, когда его сбили с ног, он этого не хотел, а в подвале, когда поджигал взрывчатку, уже хотел, то теперь он не ощущал ничего. Все желания остались так далеко, что Тулаев сам себе показался каким-то деревянным и тупым. Только одно билось и билось в его сердце - жажда к жизни.
Повинуясь ей, он бросился из-за угла к человечку. Тот
сначала стоял наклонясь к черному зеву, уперевшись ладонями в кирпичную кладку подвала, но, как только забилась, захрипела в новом приступе лая собака, отпрянул от черноты, повернул голову в сторону Тулаева и успел поднять тощие сизые ручонки. Ржавый лоток лопаты плашмя упал на эти руки, вмяв их с такой же легкостью, как если бы это были не руки, а ветки кустарника. Человечек ахнул, тупо дергнув маленькой головой, и тихо-тихо упал. Сначала Тулаеву даже привиделось, что и не упал он, а просто растаял кусочком снега.
Он снова взметнул над головой лопату, но в дрожащем, лихорадочном взгляде отпечатался скорченный на гравии худенький лысо-седой человечек в синих кальсонах. У него были маленькие, как у ребенка, босые ступни, на которых синели буквы татуировки: "Они устали". На левой - "Они", на правой - "устали".
В подвале что-то грохнуло, звякнуло, матюгнулось.
– Ты куда уше-о-ол?!
– зашлепали по ступеням босые ноги.
– Я порезался, с-сука, пятками об твои б...ские банки!..
Из двери высунулась лысая, уже без заметных спасительных клочков волос, голова, омертвела при виде лежащего человечка и еле прохрипела в его сторону вопросом:
– Ты чего, дядь?.. Ты...
Лопата просвистела второй раз. Затылок был широким, но лоток лопаты не попал по нему. Руки Тулаева перестарались. Лоток припечатал воздух, а в затылок вмялась тулейка. Наждак икнул и упал на руки. Черный уголок пистолета звякнул по гравию и, словно притянутый магнитом, скользнул к ноге Тулаева.
Наверное, легче всего было бы нагнуться к пистолету, поднять его и закончить схватку в свою пользу, но пальцы, до болезненного хруста сжимающие черенок лопаты, уже, кажется, только в лопате и видели настоящее оружие. И когда Наждак оттолкнулся ладонями от земли и бросил правую руку к пистолету, ржавый зуб лопаты опять вонзился в его затылок.