Страх
Шрифт:
Потом последовала загадочная фраза о "вечере", и они расстались.
Тулаев так долго думал, не стреляя, что его удивило молчание соседа слева. А им вновь оказался все тот же говорливый капитан, с которым они вместе когда-то испытывали новую модель пистолета "Гюрза". Тулаев повернулся к нему и увидел, что капитан, плотно прильнув к окуляру оптики, сладко спит. Приподнявшись над огневым рубежом, Тулаев рассмотрел других стрелков. Судя по всему, они выцеливали по последнему патрону. А сосед слева, скорее всего, уже всадил все свои пули в мишень и теперь, наслаждаясь
Опустив голову, Тулаев снова посмотрел на него и вспомнил, как тщательно их учили, не меняя выжидательной позы-лежки снайпера, ходить в туалет и по-маленькому, и по-большому. Но спать за "оптикой" не учили. Хотя лежа это делать было гораздо легче, чем ходить в тулает и по-маленькому, и по-большому.
Щека соседа побелела, упираясь в ствольную коробку, а обод оптического прицела прилип ко лбу, как будто на нем там появился третий глаз. У Тулаева возникло странное ощущение, что сосед отдаляется от него. Нет, он лежал все там же и никуда не двигался, но чувство плавного полета осталось. Или это Тулаев отдалялся от себя прежнего, тоже сонного и тоже не знающего, что существует мир наждаков и заков, миусов-фугасов и цыпленков?
Положив "винторез" на плащ-палатку, он сел и встряхнул головой. Наваждение исчезло. Сосед слева уже никуда не уплывал. Но ощущение движения осталось. Рядом с Тулаевым действительно спало его недавнее прошлое. А настоящее там, вдали, упрямо тащило заложника по фанерной мишени. Тащило, несмотря на две дырки в плече, от которых - хоть их и оценивали четверками, - бросил бы свою жертву любой здоровяк. Даже такой буйволино мощный, как Цыпленок.
Что-то новое, страшное, разбудило Тулаева, и он шагнул в него.
Игра в войнушку издалека превратилась в сражение, которое шло
совсем рядом, в опасной близости от тебя. Он впервые так плотно
увидел эту опасность. И будто впервые узнал, что есть
исключительная мера наказания.
Но почему впервые? Неужели до этого он не знал, что каждый живущий на земле обречен? Что исключительная мера наказания оглашается при первом крике младенца? Знал, конечно же, знал! Но думать об этом не хотел. Если долго об этом думать, то тогда еще додумаешься до того, что и сама жизнь исключительная мера наказания.
Пятерней Тулаев провел по мокрому лицу. Странно, но даже в наступившей спасительной прохладе ему стало нестерпимо жарко. Нет, жизнь - не исключительная мера наказания. Только дьявол может внушить такую мысль. Жизнь - это не только горе, но и счастье. Просто горе запоминается сильнее, чем счастье. Вот люди и горюют над жизнью. А она дана для другого, для совсем другого...
– Закончить стрельбу!
– объявил подполковник после трех
легких хлопков справа.
– А ты почему не стрелял?
– шагнул он к Тулаеву.
– Расхотелось, - вздохнул он.
– Я почему-то думаю, Саша, что ты уже к нам не вернешься.
– С чего ты взял?
– Не знаю. Просто чувствую - и все.
У подполковника были бездонные глаза. Такими глазами можно увидеть то, что Тулаев еще неспособен разглядеть. Но в них можно и утонуть.
48
Тулаев вышел из автобуса на остановку раньше. Он так устал на стрельбище от солнца, что идти под его тяжелыми, давящими на плечи лучами еще двести метров через двор казалось пыткой. А от этой остановки можно было добраться до подъезда по сухим полосам теней вдоль домов. Метров на триста дальше, но зато прохладнее.
К тому же Тулаеву до сих пор мешал взгляд подполковника. Он упрямо стоял перед глазами и на что-то намекал. Хотелось побыстрее забыть его. В автобусе это не получилось. Тулаев выпрыгнул на тротуар у остановки, густо усыпанный окурками, нырнул в тень у девятиэтажки, но облегчения не почувствовал. Наверное, только провальный черный сон или двести граммов водки могли спасти от мистического взгляда подполковника.
Навстречу Тулаеву, тоже точно по серой полосе тени зигзагами шел кот. У него был вид бездомного бродяги: узкое, вывалянное в грязи и песке, тельце, голова, наполовину закрытая черной тряпкой.
– М-мяу-у, - сказал он что-то свое, кошачье.
"Валерьянки накушался," - посочувствовал ему Тулаев. А кот шел, упрямо выписывая пьяный слалом. Размерами он смахивал на Прошку, но Прошка никогда не мяукал.
А кот, еле переставляя качающиеся, слабые лапки, добрел до Тулаева и под странный звук, похожий и на стон, и на всхлип, и на мяуканье сразу, упал метрах в трех от него. У кота на левой, не укрытой черным стороне головы белело овальное пятно. Точно такое, как у Прошки.
Тулаев нагнулся над пропыленным серым комком и только тогда заметил, что нет на его голове никакой тряпки. Черной маской лежал на выбитом глазу, лбу и ухе плотный сгусток запекшейся крови.
– Про-о-ошка!
– не сдержался, узнав своего кота, Тулаев.
– Ты чего?.. Ты откуда?.. Где ты так?..
Зеленой мутной каплей высветился приоткрывшийся левый глазик. Передние лапки Прошки попытались поднять узкое тельце с асфальта, но так и не смогли.
Дрожащими руками Тулаев сгреб кота, начал стряхивать с него пыль.
В левую ладонь слабыми толчками тыкалось сердечко. Оно пыталось рассказать хозяину то, что не мог рассказать Прошка.
– Ты чего, родной? Ты чего?
– никак не мог успокоиться Тулаев.
Он сел на корточки, приютил неподвижного Прошку на колени и вырвал из кармана телефон сотовой связи. Крышечку рванул так, что она чуть не оторвалась.
– На связи, - глухо, сквозь шум работающего двигателя, ответил Межинский.
– Виктор Иванович, это я - Тулаев. Извините, но я не смогу сегодня вечером быть у вас...
– Почему?
– Что-то произошло.
– С тобой?
– Нет, не со мной... Ко мне только что пришел мой кот...
– Кто?!
– Кот. Прошка. Его так зовут - Прошка. Это мой кот. Он весь избит. Он прошел метров... метров четыреста от подъезда... Понимаете, я закрыл Прошку дома, в пустой квартире...