Страх
Шрифт:
Преследователи кинулись вперед, и бегущий первым отлетел, с размаху наткнувшись на вставшего Лала-Селаха. Матросы остановились, и широкоплечий северянин с шрамом через всю щеку громогласно заржал, тыча грязным пальцем в грудь евнуха.
– Эй ты, кастрат вонючий! Уйди с дороги, не мешай мужчинам выяснять свои отношения!…
Кровь ударила в голову германца. Дикая, пенящаяся кровь его лесных предков – и в толпу мужчин, собиравшихся выяснять свои мужские отношения, врезался зверь, и зверем этим был неистовый барлас дворцовой
Говоривший взлетел в воздух – взлетел, чтобы со сломанной шеей обрушиться прямо на клинки оторопевших товарищей. Свенельд не помнил, как попала к нему слишком легкая и короткая сабля – плевать, сгодится! – покатилась по полу срубленная кисть, треснул череп под волосатым кулаком, и снова чужой хрип, и снова победный рев, свой, собственный; и боль, острая боль в боку, и в спине, и снова боль, и узкий стилет в трясущейся тощей руке – уже падая, он успел опустить на искаженное смуглое лицо ставшую непомерно тяжелой саблю.
Боль прошла. Свенельд не помнил, в бреду или наяву увидел он склонившегося над ним лекаря Джакопо с блестящими от слез глазами.
– Я умираю? – прошептал воин.
– Да, – честно ответил лекарь. – Умирающим не лгут.
– Умираю от ран? В бою?…
– Да. И никто из них не ушел.
– Хвала небу! – облегченно вздохнул германец. Веки его сомкнулись, а на губах застыла счастливая улыбка. Якоб знал, что в глазах умершего не было страха.
15
О человек, растворившийся в лунных лучах,
Превратившийся в лунный свет!
Он так ясен и чист,
А в глазах – лишь печаль и боль,
И ни тени радости нет…
– Ты нарушил закон, – сурово произнес ночной гость. – Зачем ты отправил мальчишку к Сарту?
Шейх молчал. Он сидел, поджав скрещенные ноги, неестественно прямой, словно ось забытых солнечных часов – опустилась ночь, часы потеряли смысл, и лишь оставленная ненужная ось напоминает о их прошлом существовании.
– Ты нарушил закон, – повторил ночной гость, и тьма под надвинутым капюшоном сгустилась и сжалась в пружинистый хищный комок. – Каждому – свое, и не тебе вмешиваться в происходящее.
Шейх молчал.
– Ты будешь наказан. Немедленно.
Плечи гостя сгорбились и набухли под грубым полотном рясы, вязкое напряжение потекло из-под капюшона, напомнившего раздутый капюшон взбешенной кобры; мгла плыла, обволакивая сидящую неподвижно фигуру – и крохотная келья караван-сарая Бахри неуловимо изменилась.
Бездна. Бездна свивала на плитах пола сухо шелестящие кольца, и бездна была – живая! Мириады алчущих глаз складывались в мерцающую чешую, и над их голодным, беззвучно кричащим взглядом вздымалась слепая острая пасть, скалясь мертвой белой ухмылкой.
Бездна полилась к молчащему человеку –
Шейх разлепил губы – будто мрамор статуи треснул неглубоким черным провалом.
– Ты уже не человек, Лоренцо. Возможно, и я тоже… В этом «возможно» – наше отличие. Напрасно ты пришел сюда. Напрасно…
Шейх повернул голову и равнодушно улыбнулся незрячему оскалу.
Ему было все равно.
Осторожный скрип двери сменился задушенным воплем, и хрипящий ученик сполз по стене под пристальным взглядом голодных чешуйчатых глаз – и глаз резко обернувшегося священника.
Ученику не спалось, его терзали сомнения, ученик нес наставнику мучившие его вопросы – и он увидел учителя в объятиях чудовищной твари!…
Ужас накинул на вошедшего юношу свой обжигающий плащ – и больше он ничего не видел, не хотел и не чувствовал. Он отсутствовал.
Ночной гость шагнул к проему, и движения его наливались силой и уверенностью. Он был сыт.
– Смотри, Отсутствующий! – широким торжествующим жестом гость указал на тело, съежившееся у двери. – Он умер в страхе – в страхе за тебя. Смотри и казнись – если сумеешь!…
Дверь захлопнулась.
Проповедник устало поднялся на ноги и приблизился к убитому. Он долго стоял над ним, затем наклонился и размотал веревку, служившую ученику поясом.
Повертел ее в руках.
И долго еще смотрел на получившуюся петлю.
«…Призываю в свидетели чернила и перо, и написанное пером.
Призываю в свидетели серые сумерки, и ночь, и все, что она оживляет.
Призываю в свидетели месяц, когда он нарождается, и зарю, когда она начинает алеть.
Призываю в свидетели день Страшного суда, и укоряющую себя душу.
Призываю в свидетели время, начало и конец всего – ибо воистину человек всегда оказывается в убытке.
Ужас заливает меня, как вода.
Живые ничего не знают. Я научился многому – научите меня, мертвые, как можно умереть без ужаса или хотя бы без страха. Ибо смерть бессмысленна, как и жизнь».
– Учитель ушел. В Вечное Отсутствие, – коротко ответил ученик на немой вопрос Якоба и протянул лекарю смятый листок бумаги. Якоб пробежал его глазами.
– Ужас заливает меня, как вода, – повторил Якоб, поднимая взгляд на бледного ученика. – Я не знал, что он был так несчастен… Мир твоей измученной душе, шейх.
Ученик отвернулся, украдкой проводя рукавом по щеке.
Это был плохой ученик.
Возможно, все было именно так. Но Якобу уже не хватало сил играть с возможным. Таверна, Лоренцо, недействующий яд, тесак в руках сапожника Марцелла, погоня, дым курильни, последний бой Лала-Селаха – все это закружилось перед лекарем в бешеном водовороте, и тонущий Якоб ухватился за единственный оставшийся ему клочок реальности.