Страх
Шрифт:
Едва Шарко вышел, как завибрировал его мобильник. Эсэмэска. Люси интересовалась, что нового, как почти всякий раз, когда он был на деле.
Визит прошел хорошо, но я пока, как обычно, не знаю.
Посмотрим. Вызов Белланже – это серьезно? Сообщи.
Жюль спит как ангел, а Адриен, похоже, уже тебя требует.
Текст сопровождал смайлик.
Шарко вздохнул. С помощью всех этих эсэмэсок, которые она ему посылала, Люси пыталась участвовать в расследованиях как бы «по доверенности» и, как только он возвращался, совала нос во все
Он набрал ответ:
Все в порядке. Вечером расскажу. Чмоки-чмоки. Шарк
Отправив сообщение, он снова помрачнел. Наоборот. Ничего не в порядке. Что это был за странный приступ тревоги, который даже Белланже заметил? И к тому же Шарко знал: стоит ему вернуться домой, как Люси непременно попытается выведать все подробности, принять активное участие в расследовании – не мытьем, так катаньем. Она просто не могла по-другому. И в глубине души он был убежден, что она не выдержит еще две недели, которые остались ей до выхода на работу.
За спиной послышался голос подошедшего Николя Белланже.
– Я только что дозвонился в мэрию Сен-Леже, – сообщил он.
– Ну и?..
Они направились на улицу.
– Забираем машины и едем к владельцу этой халупы. Некто Жиль Лебрен, живет на другом конце деревни. По словам типа из мэрии, ему эта хибара в наследство от отца досталась, а сам он, похоже, ее кому-то сдает.
9
– Какие ужасы вы мне рассказываете.
Жилю Лебрену, жизнерадостному плешивцу с фигурой, похожей на кеглю для боулинга, было лет пятьдесят. Он проживал в красивом кирпичном доме, веранда которого выходила на большую лужайку с качелями. Разнообразные фотографии в рамках свидетельствовали о наличии жены и детей.
Услышав от Шарко и Белланже о мрачной находке, он внезапно побелел как мел и опустился на банкетку в гостиной. Похоже, это произвело на него сильное впечатление.
– Туннель под бункером… Я и не знал, отец никогда о нем даже не заикался.
Полицейские молча переглянулись. Белланже кивком пригласил его продолжить свои объяснения.
– Он умер пять лет назад. В том доме обосновался в восьмидесятых. Мы с ним мало общались, отношения у нас всегда были прохладными… Может, он случайно нашел ход в эту штольню и решил никому не рассказывать, когда бункер раскопал в саду, чтобы устроить кладовку для инструментов. Предыдущие-то владельцы никогда там ничего не делали, все забросили, вот его и засыпало землей. Не знаю, может, вы заметили: уж чего-чего, а бункеров в наших краях хватает…
Он умолк, устремив глаза в пустоту. Белланже и Шарко расположились напротив него. Спецназовцы вернулись в свою машину, а дожидаться криминалистов из судебной полиции возле бункера остался лейтенант Левалуа.
Капитан подтолкнул к Лебрену фотоаппарат.
– Видели когда-нибудь эту девушку?
Тот вгляделся в экран и с гримасой отвращения покачал головой.
– Нет, никогда. Она тут чертовски плохо
– Ее наверняка долго держали взаперти, под землей. Как раз под садом вашего отца, в самом конце.
– Какая гнусность. Такие истории каждый день слышишь, но чтобы тут… Это же маленький спокойный городок, никогда бы не поверил, что такое…
– По словам служащего мэрии, вы сдавали дом. Расскажите о ваших последних жильцах.
Лебрен сходил за пивом, заодно предложив его полицейским, но те предпочли воду. Исполнив их просьбу, он залпом выдул треть бутылки.
– Он всего-то и был один. Звать Оливье Макарё. Вечно ходил в бейсболке и темных очках. Я бы мог вам его описать, но это будет неточно. Тип скромный, с ним никогда не было никаких проблем.
– Примерно какого возраста?
– Я бы сказал, лет тридцати. Скорее невысокий и довольно щуплый. Он обратился ко мне года два с лишним назад, сказал, что хотел бы снять дом моего отца. Мне никогда и в голову не приходило его сдавать, я уж начал подумывать, не продать ли его совсем. Ну кто будет снимать эту халупу в Сен-Леже?
Белланже достал блокнот «Молескин» в кожаной обложке, ручку «Waterman» и записал основные сведения. Шарко смотрел на их собеседника не моргая: каждый раз, как тот делал глоток, кончики его пальцев подрагивали.
– А зачем этот Макарё обосновался в вашем городишке? – спросил он.
– Сказал, что работает в Нуайоне, это в пятнадцати километрах отсюда. Что-то связанное с маркетингом, точнее не могу сказать. Ему хотелось пожить в спокойном месте, на природе. Спросил меня, за сколько сдам. Я назвал цену. Он сразу же согласился. Так вот все просто и уладилось.
Он покачал головой, не выпуская из рук бутылку.
– Должно быть, он знал про туннель, – сказал Белланже, – наверняка это и послужило главной причиной, чтобы снять именно ваш дом. Отец был человеком общительным? Со многими виделся? Мог он кому-нибудь рассказать о подземелье?
– Он тут больше тридцати лет прожил. А до выхода на пенсию почти каждый день ездил в Париж. Работал водопроводчиком и любил выпить после работы. Частенько бывал в столичных кафе и даже в восемьдесят лет порой еще туда таскался. А это создает массу возможностей для знакомств, верно? Но что Макарё, постоялец, знал моего папашу, это как пить дать. Он как-то упомянул, что раньше с ним встречался. Может, тот чинил ему что-нибудь.
Шарко встал, снял пиджак и положил себе на колени. Не удержался и бросил взгляд на свои грязные туфли. Потом спросил:
– Постоялец был всегда один?
– Думаю, да. На самом деле мы с ним нечасто виделись. Иногда он по нескольку дней не появлялся. И даже когда находился здесь, в доме часто было темно, свет горел только в маленькой комнатке наверху. Но зато до самой поздней ночи. Впору задуматься было, когда же этот тип спал…
– Как он вам платил?
Лебрен, явно занервничав, помолчал. Потом нехотя ответил:
– Наличными. Мы оба так предпочли.
– Понятно… И вы, стало быть, никогда не требовали от него расписку и, разумеется, ни разу не проверяли его документы…