Страх
Шрифт:
В подтверждение своих слов Гай протянул Смирнову протоколы допроса Зиновьева и Каменева.
– Почитайте.
Однако Смирнов отказался их читать.
– Вы все можете, – ответил он, – можете даже положить передо мной Евангелие от Матфея, где он свидетельствует, что я террорист. Типографий для этого у вас достаточно.
– Не верите? – усмехнулся Гай. – Сейчас поверите.
Он поднял трубку внутреннего телефона, говорил с кем-то малопонятными Смирнову фразами, положил трубку, потом стал что-то писать, не обращая внимания на Ивана Никитича.
В дверь постучали.
– Войдите! – крикнул Гай.
Дверь открылась.
Поддерживаемый караульным, он опустился на стул.
– Гражданин Зиновьев, – сказал Гай, – вы подтверждаете данные вами на следствии показания относительно участия Смирнова Ивана Никитича в террористической деятельности «Объединенного троцкистско-зиновьевского центра»?
– Подтверждаю, – еле слышно проговорил Зиновьев.
– А вот гражданин Смирнов отрицает, – сказал Гай.
Зиновьев поднял усталые глаза на Смирнова, тихо сказал:
– Иван Никитич, нужно рассуждать политически. Если мы пойдем навстречу Кобе, Коба пойдет навстречу нам. Это откроет нам дверь в партию.
– На тот свет он откроет нам дверь, – ответил Смирнов, – ты Кобу не знаешь? Ты веришь ему? Он лжец и обманщик. Он затеял все это дело, чтобы нас уничтожить.
– Не уверен, – прошептал Зиновьев, – но если ты не пойдешь ему навстречу, то тебя он уничтожит наверняка.
– Предпочитаю умереть честным человеком, а не лжецом, трусом и продажной собакой.
После этой перебранки Гай составил протокол очной ставки, в котором Зиновьев подтверждал свои показания насчет участия Смирнова в терроре, на что Смирнов каждый раз отвечал: отрицаю, отрицаю, отрицаю.
Зиновьева увели.
Гай аккуратно сложил бумаги на столе, потом переложил несколько листков и как бы между прочим спросил:
– Сафонову знаете?
Иван Никитич в первый раз поднял голову.
– Сафонова, – повторил Гай, – вам известно это имя?
– Да. Это моя бывшая жена.
– Тогда почитайте вот это.
Гай положил перед Смирновым заявление Сафоновой, в котором она утверждала, что в конце 1932 года, то есть когда Смирнов еще не сидел в тюрьме, он получил от Троцкого директиву об организации террора против руководителей партии и правительства.
– И это вы могли сочинить. – Смирнов бросил на стол бумагу.
Гай нажал на кнопку звонка и приказал караульному ввести свидетельницу Сафонову.
Сафонова вошла, Смирнов не видел ее уже много лет, но эта женщина была когда-то его женой, они расстались добрыми друзьями и оставались добрыми друзьями.
Гай указал ей на стул, она села и заплакала. Смирнов никогда не видел свою бывшую жену плачущей. Сильная была когда-то женщина. Она плакала, не могла остановиться, и Гай ее не останавливал – пусть плачет, чем дольше будет плакать, тем лучше. Наконец Сафонова справилась с собой, вытерла слезы.
Смирнов кивнул на заявление.
– Твое?
Она опять всхлипнула, вытерла глаза, прерывающимся голосом заговорила:
– Иван! У нас нет другого выхода. Ни у тебя, ни у Розы (она назвала имя нынешней жены Смирнова), ни у Ольги (так звали дочь Смирнова). Только ты можешь спасти наши жизни – подчинись Политбюро. Ведь всем ясно: процесс этот направлен против Троцкого. Даже Зиновьев и Каменев это поняли. Если ты выйдешь на суд, то тебя увидит весь мир и тебя тогда не расстреляют, а если
Смирнов молча слушал. И эту женщину он когда-то уважал, стойкая, принципиальная, непримиримая, бесстрашная, и вот как ее согнули – баба, простая, насмерть перепуганная баба.
– Уведите эту дуру! – сказал Смирнов.
– Не хотите с ней разговаривать, – усмехнулся Гай, – ну что ж, дело ваше.
Он снова вызвал караульного, кивнул на Сафонову.
– Уведите!
– Иван!
– Убирайся! – оборвал ее Иван Никитич.
Когда Сафонову увели, Гай сказал:
– Грубо вы разговариваете с людьми, Смирнов!
Иван Никитич молчал.
– Не забывайте, у вас ведь есть еще родственники. Неужели вы и с ними будете так говорить?
Иван Никитич молчал. Он не понимал, о чем говорит Гай. Сафонова – бывший член партии, политический деятель, но семья? Жена его Роза – беспартийная, дочь – студентка, какое отношение имеют они к его делу?
Об этом Иван Никитич узнал через десять минут. Его вели по коридору тюрьмы, и вдруг в конце коридора он увидел свою дочь Ольгу. Ее, истерзанную, с растрепанными волосами, в порванном платье, держали за руки два дюжих конвоира. Ольга, видно, не узнала Ивана Никитича, не кинулась к нему, кинулся к ней сам Иван Никитич, но сопровождавший его конвоир схватил его сзади железной хваткой. Ольгу тут же втащили в камеру, дверь захлопнулась.
Иван Никитич пытался вырваться, но конвоиры втолкнули его в камеру, бросили на пол.
Щелкнул замок. Иван Никитич поднялся, застучал в дверь.
Открылся глазок, в нем показалось лицо коридорного.
– Чего стучите?
– Ведите меня обратно к следователю!
– С корпусным говорите.
– Давайте корпусного!
Окошко захлопнулось.
Иван Никитич сел на койку. Вот чем угрожал ему этот негодяй Гай. Такой же уголовник, как и их вожак Сталин. Недаром Сталин в тюрьмах дружил с уголовниками. Но с дочерью они еще ничего не сделали, они только угрожают, показывают ему, к чему может привести его упорство, мол, знай, что ожидает твою дочь. Нужно взять себя в руки. Они понимают: если пойдут на такое, то после этого уже никогда ничего от него не добьются, пока они только угрожают, угрожают дочерью, потом будут угрожать женой. Но угроза может перейти в действие. И самого расстреляют без суда и следствия. Его жизнь кончена, подпишет – не подпишет, жизнь кончена. Сталин его расстреляет, это ясно. Значит, надо спасать жену и дочь. Надо что-то уступить. Они согласятся и на малое. Он им слишком нужен. Без него нет троцкистской части их так называемого Объединенного центра. Зиновьев и Каменев у них в кармане, этого следовало ожидать – девять лет они каются во всех грехах, покаются и в новых, покаются, в чем им прикажут. Но он, всегда знавший цену Сталину, никогда не каялся. Он отошел от оппозиции в 1929 году, решив, что Сталин встает на путь, который предлагала оппозиция, на путь борьбы с правой опасностью, и в этих условиях следует работать для партии. Он быстро понял свою ошибку: Сталин, как всегда, маневрировал, ликвидировав оппозицию политически, он всех бывших оппозиционеров упрятал в тюрьму. Теперь он хочет их уничтожить физически. И он, Смирнов, будет уничтожен. Но он обязан спасти семью. Для этого выйдет на суд. И этим хоть в какой-то степени уменьшит ложь, которую обрушат на него покорные подсудимые и продажные свидетели.