Шрифт:
СЛАВОМИР МРОЖЕК
Страж китайской вазы
В столице большого цивилизованного государства есть музей, а в нем - отдел, посвященный восточному искусству. Среди многочисленных экспонатов немало таких, которые являются большой редкостью и представляют собой значительную ценность, как культурную, так и материальную. А среди этих раритетов особо выделяется уникальный экспонат, неповторимый, единственный во всем мире экземпляр. В силу своей уникальности он имеет огромную культурную ценность, денежную же его стоимость просто невозможно определить.
Этим экспонатом была китайская ваза. Уникальность вазы состояла еще и в том, что нашли ее не целиком, а в
По причине неизмеримой ценности экспоната для него было выделено особое место в музее и приставлен специальный смотритель. Обычно в музеях смотрители наблюдают одновременно за несколькими экспонатами, здесь же его задачей было следить за этой, одной-единственной, китайской вазой. Так что его обязанности были более легкими, чем у коллег, зато во много раз более ответственными.
Учитывая столь высокую степень ответственности, достойную кандидатуру подобрали не сразу, а только после долгих поисков. То был мужчина в расцвете лет, без дурных привычек, счастливый супруг и отец, человек честный, наделенный высоким чувством долга. Возле китайской вазы поставили стул, на котором отныне предстояло ему сидеть по восемь часов в день, шесть дней в неделю и одиннадцать месяцев в году - одиннадцать потому, что ему полагался месяц ежегодного отпуска. На этот один месяц музей закрывали, чтобы провести необходимый ремонт и реорганизацию.
Экспонат, охраняемый столь бдительно - смотритель ни на минуту не сводил с него глаз, в этом и состояла его обязанность, - был, таким образом надежно защищен от опасностей, угрожающих музейным экспонатам. Потенциальный грабитель или вандал, приближаясь к вазе в толпе посетителей, сразу же понимал, что здесь у него не было никаких шансов. Неустанное внимание бдительного стража сводило на нет любую попытку кражи или непредвиденной выходки. Злоумышленнику приходилось удалиться и перейти в те отделы музея, где возможность попытать счастья казалась более реальной. И если в течение многих лет в музее случались все же кражи и акты вандализма, то ни разу это не происходило с китайской вазой или даже вблизи нее. Предельная бдительность была залогом того, что возле вазы царило абсолютное и никогда ничем не нарушаемое спокойствие.
И все же это спокойствие не усыпляло бдительности смотрителя. Наоборот. Чем дольше он там находился - ведь прошло уже немало лет с тех пор, как ему поручили оберегать неприкосновенность вазы, а годы все шли и шли, - тем бдительнее оберегал он доверенное ему сокровище, тем подозрительнее становился взгляд, который он бросал на посетителей. Ибо, как показывает опыт, чем дольше ничего не случается, тем больше вероятность беды. И в то же время с течением лет неизмеримая ценность вазы, на которую никто даже не пытался покуситься, вовсе не переставала быть неизмеримой, а напротив - она возрастала, но не в конкретных числах, ибо неизмеримость, или, иначе, бесконечность, возрастать не
Постепенно, но неуклонно приближался страж бесценной вазы к пенсионному возрасту. Он по-прежнему был счастлив в семье, уважение к нему, благодаря столь безупречному несению службы в течение долгих лет, постоянно росло, и сделанные накопления - он, как известно, дурных привычек не имел - позволили ему стать хозяином небольшого дома с садиком.
И вот наступил наконец для него последний день службы, уже завтра он сможет передать свой пост следующему поколению и уйти на заслуженный отдых. В зале приемов шли приготовления к торжеству. Вечером предстояло попрощаться с заслуженным человеком, вручить ему медаль и почетный диплом, затем должен был состояться банкет с участием дирекции, представителей министерства и коллег. Он, как обычно, занял свой пост, но вдруг его впервые охватило предчувствие, что произойдет что-то необычное. Шестое чувство стража, обострившееся за тридцать лет службы, подсказывало ему, что сегодня случится нечто такое, чего до тех пор никогда не случалось. И его беспокойство можно было понять. Его мучили опасения, что именно сегодня - когда он в последний раз исполняет свой долг, свою обязанность, с которой ему удавалось столь безупречно справляться долгих тридцать лет, - кто-то покусится на святыню, им оберегаемую, и разрушит всю его карьеру, если он не сумеет предотвратить подобное святотатство.
И он усилил свою обычную, и без того повышенную и натренированную за долгие годы бдительность до крайнего предела. Он буквально пронизывал взглядом каждого, кто приближался к святыне, стремясь предугадать каждый шаг и каждое движение, упредить любой шелест и даже вздох. Он замирал в неутомимой готовности, чтобы при малейшем признаке опасности вскочить, предвосхитить, не допустить и предотвратить. Как же медленно проходили секунды в течение многих, долгих часов. Но чем дольше ничего не происходило, тем сильнее была его убежденность, что наконец должно что-то случиться.
Время шло к вечеру, близились сумерки и конец его переживаний. Но между тем предчувствие необычного события сменилось у него уверенностью, и, когда прозвенели звонки, извещающие посетителей, что наступило время покинуть музей, он не мог поверить, что день прошел и ничего, однако, не произошло. Ни сегодня, ни за последние тридцать лет.
Он не мог поверить даже тогда, когда последний посетитель исчез в дальних дверях, и позднее, когда в зале музея остался уже только он, один-одинешенек возле китайской вазы, по-прежнему нетронутой, невредимой и бесценной.
Разбить ее было нетрудно. Он с легкостью сделал это за считанные секунды, с помощью трости. С некоторых пор он страдал ревматизмом и ходил с толстой тростью. Разбив экспонат на тысячу девятьсот восемьдесят два куска, он это число еще утроил - растаптывая каблуками каждый кусок в отдельности. Затем покинул музей через боковой выход, никем не замеченный.
Он уходил с чувством, что жизнь его не прошла бессмысленно. Ибо, как оказалось, его тридцатилетняя бдительность была полностью обоснованной. Опасность, которой он был призван противостоять, существовала реально. К тому же он чувствовал себя бодро, как бы помолодевшим. И даже не на тридцать лет, а на целых пять тысяч.