Стража
Шрифт:
Горячее дыхание Чёрного Кира коснулось щеки Вадима. Напряжённая гримаса на лице мальчишки стала слабеть, и Вадим было понадеялся, что он всё придумал (знал о себе — воображение богатое), когда Чёрный Кир вдруг ухмыльнулся и горячечным шепотом ему в лицо выплюнул поразительную фразу:
— Всё донкихотствуем, рыцарь? Юродствуем во имя вящей справедливости?
— Я не понимаю… Я не понимаю, что происходит! — с силой сказал Вадим и вдруг понял, что держать Чёрного Кира за кисть уже не надо.
Мальчишка расслабил руку и недовольно смотрел куда-то
Ниро постоял и сел, прислонившись к ноге Вадима. Ноге сразу стало жарко, но это был приятный жар, почему-то он придал уверенности и принёс облегчение.
— И псина тут же, — процедил сквозь зубы Чёрный Кир, а Ниро взглянул на него снизу вверх и негромко рявкнул, как на хорошо знакомого, но не вызывающего доверия человека.
В ответ пацан внезапно оскалился и изобразил жалобное щенячье поскуливание. От неожиданности Вадим отпустил его руку, и мальчишка стремительно отпрыгнул. Вадиму двигаться мешал Ниро, брюхом лежавший на его ноге.
Когда Митька добежал до подъезда, дворовая компания уходила от дома к детскому саду, который давно стоял на ремонте и веранда которого стала собственностью ребятни всего их микрорайона.
— Чего они хотели? — торопливо спросил Митька и забыл про вопрос, нагнулся за очками Вадима. Стеклянно-белое крошево осталось на земле. Разглядывая пустую погнутую оправу, брат расстроенно сказал: — Гады… Это они, да? Придётся новые покупать. Чего они к тебе прикопались? Что случилось-то?
— Не знаю. Ни с того ни с сего вдруг начали… Может, жара подействовала. — Вадим подошёл к оцепеневшей Виктории, мимоходом поинтересовавшись у брата: — Вы с Ниро мороженым угощались? Смотри, мама ругаться будет — всю рубаху обляпал… Вот такие, брат Митька, дела. Кажется, очки мне больше не нужны.
Митька машинально опустил глаза и, оттопырив рубашку на груди, начал было искать на ней пятна. И тут до него дошло.
— Вадька, ты хочешь сказать…
— Точно. И опять-таки ни с того ни с сего.
Он осторожно обнял жёсткую от напряжения девушку и подумал, что в течение всей их дружбы она ни разу не разрешила ему такой степени близости. И так же ясно припомнил, что девушка позволяла ему играть роли безнадёжно влюблённого — или послушного раба. Последнее, конечно, слишком сильно сказано. Однако ей нравилось, что признанный поэт курса, человек, по общему признанию сокурсников, "витающий в эмпиреях", человек не от мира сего — и "служит у неё на посылках". Он припомнил всё это и улыбнулся, как улыбаются взрослые невинной шалости ребёнка. Почти сразу она обмякла, привалилась к нему.
— Каменный, — сказала она незнакомым, хрипловато-низким голосом и закашлялась, а откашлявшись, заговорила нормально, уткнувшись в грудь Вадима: — Ты же от физры освобождён, я думала — дохляк, а ты каменный… Ты же стихи пишешь, ты же поэт, все думают, что ты дохляк!..
— Ну, насчёт поэта — это и поспорить ещё можно, — пробормотал
— Ты! Качок! Обалдеть и не встать! И качать мышцы ты называешь "заботой суетного света"? Почему ты скрывал, что занимаешься?..
— Я не скрывал. Я не думал, что об этом надо трубить во все стороны. И не такой уж я качок. Так, стараюсь держать себя в форме. Ну, пришла в себя? Пошли домой. Митька, сумки прихвати.
— Домой, — теперь уже забормотала она. — Ты смешно сказал.
В подъезд они заходили торжественной колонной. Впереди Ниро — с видом сапёра: принюхивался, оглядывался, рысил дальше — "Мин нет"; за ним Митька, с любопытством поглядывающий на необычно тяжёлые сумки; потом — Виктория, словно загипнотизированная Митькиной спиной, просто взгляда оторвать не могла от неё; замыкал процессию Вадим.
Он уже хотел закрыть подъездную дверь, как вдруг вспомнил и обернулся.
Незнакомец на скамейке будто ждал его взгляда: стремительно встал, странно держа правую руку, точно официант — поднос. Только вместо подноса в руке он держал нечто круглое. Вадим сначала решил — небольшой арбуз. Он видел, в городе уже появились первые, ранние. Элегантный мужчина в вечернем костюме, несущий арбуз. Забавно. Но Вадим всё никак не мог войти в подъезд, всё смотрел, как незнакомец медленно и торжественно идёт среди деревьев, затем сходит на дорогу перед домом. Теперь предмет в его руке виден отчётливо. Вадим разглядывает его во всех подробностях и отстранённо думает: "Жара… Слишком жарко…" Но голова в окровавленной руке незнакомца остаётся головой — пусть и неизвестного Вадиму человека, головой с прилипшими к черепу мокрыми чёрными волосами, с искажённым в страдальческой гримасе ртом, с вываленными из глазниц и повисшими, словно игрушки на нитках, скользкими шариками глаз.
4.
В лифте он то и дело сглатывал слюну, но в уши из головы всё равно упорно давил упругий пузырь. Вообще, уши заложило так больно впервые, и он был даже благодарен этой боли, поскольку она отвлекала от воспоминаний о недавней… наверное, всё-таки галлюцинации. И мёртвая голова в цепкой когтистой (кажется, он начинает додумывать) ладони добавляла к давлению на уши ощущение тошнотворной пустоты.
Вошёл домой последним и закрыл дверь, как будто закрыл выход в другой мир, а этот, квартирный, встретил такими заботами, что все мысли о мёртвых головах начисто испарились.
На голоса и возню в прихожей выглянул отец, быстро прикрыл за собой дверь и негромко предупредил:
— У мамы головные боли.
— Мы тихо, — пообещал Митька и потащил сумки на кухню.
Тихонько же отец поздоровался с Викторией и несколько недоумённо взглянул на Ниро.
— Это что?
— Это наше, — сказал Вадим и принялся было подбирать слова для объяснений, но отца, оказывается, волновало другое:
— Митька, небось, привёл. Гавкать не будет?