Стрела и солнце
Шрифт:
Впрочем, наиболее эллинизированные из маитов — синды — одевались и говорили уже по-гречески.
И, наоборот, немало греков обрядилось по-азиатски — эпоха голых икр и туник с рукавами до локтей шла на убыль. Сказано в Риме: «Времена меняются — меняемся и мы».
Жрецы зажгли на алтарях душистые травы.
Эвпатриды, опустившись на колени и протянув руки к царю, запели священный гимн.
Асандр, по примеру римского императора Августа Октавиана, насадил среди боспорян культ своего гения. «Благородные отцы» поклонялись ему, как живому богу. И Асандр, утопая в клубах белого, ароматно пахнущего дыма,
Да, царь заслуживает почестей! Это он спас головы эвпатридов от скифских мечей, их жен и детей от разъяренных невольников, их дома, подвалы, зернохранилища, склады и усадьбы от огня и разорения.
Эвпатриды понимают — железная власть монарха необходима как солнце, воздух, вода, хлеб. Они сами наделили Асандра этой властью.
Но гнет самодержавного правления тяжко давит не только на чернь. Любого «благородного отца», не угодившего царю, могут по одному знаку монарха схватить и растерзать. Пусть Асандр их же ставленник — никто из богачей не осмелится выразить недовольство его жестокостью или, тем паче, восстать против деспота. Убить Асандра — подрубить сук, на котором, дрожа от страха, сидит боспорская знать.
Поэтому эвпатриды с тупой покорностью распечатывают амфоры для хранения серебра и золота, когда Асандр требует денег, и безмолвно сносят издевательства и оскорбления — а царь на них не скупится.
Чтобы утешить себя, забыться, развеять тоску, порожденную леденящим холодом, исходящим от трона, знать, махнув рукой на все, с головой отдается диким развлечениям, тратит доходы на попойки, шумные вечера и бесстыдные зрелища. И след этих развлечений Асандр видит сейчас на измятых, опухших, бледных или огненно-красных набрякших кровью лицах «благородных отцов».
Обряд закончился. Эвпатриды расселись у стен на выщербленных скамьях, вытесанных из бледно-серого известняка. Слушая донесения гонцов, прибывших из разных мест, и отчеты демиургов, ведавших ремеслом и торговлей, царь все больше мрачнел.
Рабы из Гермонассы, что стоит по ту сторону пролива, удавили хозяина, владельца седельной мастерской, и скрылись в предгорьях у керкетов [5] .
Под Фанагорией объявилась разбойничья шайка. Она обложила сухопутную дорогу в Горгиппию и не дает купцам ни пройти, ни проехать. Отряд, посланный на усмирение грабителей, поголовно уничтожен.
5
Предки современных черкесов.
Феодосия опять подверглась нападению скифов, каким-то чудом перебравшихся через пограничный вал. Проникнуть в город им, правда, не удалось, — всадников было немного, — зато они угнали триста голов скота.
Сарматы тревожат жителей далекого Танаиса. Еще там объявились новые шайки бродячих наездников — каких-то скуластых, узкоглазых людей, нагоняющих страх даже на сарматских воинов.
— Наша община до сих пор не внесла в казну годовой налог, — заявил под конец архонт Ламприск — выборный правитель Тиритаки. — Виноград уродился прошлой осенью плохой, гроздьев срезали на три четверти меньше, чем в позапрошлом году. Сам знаешь, отец, растения губит червь.
Асандр сидел молча, неподвижно, сгорбившись.
С каждой очередной вестью в нем капля за каплей росла острая злоба.
Постепенно она захлестнула грудь, затруднила дыхание, сделав его прерывистым, судорожным, и отдалась колющей болью в корявых пальцах, начавших трястись все заметней.
Осел! На этих-то сонных, вялых, безвольных скотов надеялся он, когда шел сюда, в тронный зал! В них искал опору, ждал от них мудрого совета: как найти выход из бездны, в которую неуклонно сползал Боспор, в которую катился, переваливаясь, точно громоздкий обломок скалы по горному склону, их и его, Асандра, мир…
— Значит, не хотят платить?
— Не могут, отец.
— Подойди-ка сюда, малый, подойди-ка сюда, — зловеще сказал Асандр, скривив губы, и вдруг заорал, покраснев от натуги: — Ближе, собачья кровь! Нагнись! Пусть за глупую голову ответит жирная спина. Отсрочить уплату? В который раз? Не могут, говоришь? Для чего ж я выделил солдат? Забрал бы у мерзавцев добро! Землю, дома! Давильни! Детей! Сколько тебя учить, дурак?
Старик огрел перепугавшегося архонта толстой палкой, опрокинул назад пинком в грудь. Потом, брызгая слюной, накинулся на «благородных отцов», замерших с вытянутыми лицами у холодных стен:
— А вы? Вы чего тут торчите? Ждете, когда скуластые наездники прискачут в Пантикапей и начнут вас резать, как гусей? Вон из города, пропойцы! Хватит бражничать! За дело! Рабов, бежавших из Гермонассы, найти. Селение керкетов, укрывших бунтовщиков, сжечь дотла. Шайку, действующую под Фанагорией, выловить. Главарей казнить, остальных продать. Узнать, чей род напал на Феодосию. Отнять скот, вождя связать и привести ко мне. Пусть скифское отребье смирно сидит в вонючих палатках. Даю вам три дня. Не выполните — пеняйте на себя. Убирайтесь!
Тронный зал опустел. Асандр, сильно ссутулившись, опустив лысеющую голову на грудь и уронив руки на колени, долго сидел один в мрачном, полутемном зале. В груди, где-то по главному дыхательному пути, ныло глухо и мучительно.
Он знал: и половины указании не выполнят эвпатриды. За двадцать пять лет монархического гнета они отвыкли ясно мыслить. Подавленные, глубоко огорченные тем, что произошло у них па глазах — ведь царь избил высокопоставленного архонта, как земледелец нерадивого раба, — они соберутся сейчас у кого-нибудь в доме, напьются, развеселятся, позовут арфисток и забудут об Асандре. А завтра опять притащатся с больной головой во дворец, чтобы снопа безропотно выслушать гневного старика. Стадо покорных овец.
Предоставь им Асандр побольше самостоятельности, ожили бы, конечно.
Нельзя — понюхав свободы, осмелеют, расправят плечи, из овец превратятся в леопардов и набросятся на него же, Асандра.
Строгость и еще раз строгость!
Вдвое туже затянуть петлю. Наказать троих-четверых для острастки прочих. Взбунтуются остальные? Не взбунтуются.
У Асандра много солдат.
Нет, он не может больше сидеть вот так, один, без людей, в низком и пустом зале! Почудилось — кто-то тихо крадется сзади, чтобы ударить по затылку, Асандр съежился и робко оглянулся. Никого.