Шрифт:
ДОМ СУНУ КАФАВРА
Лицо парнишки превратилось в кровавое крошево. Потускневшие, застывшие в ужасе глаза, проглядывавшие через иссиня-черные, вздувшиеся, подобно дрожжевому тесту, веки, в униженном ожидании новых побоев смотрели на Хорджедефа. То, что некогда было губами, распухло и полопалось, струйки крови извилистыми ручейками медленно извергались из уголков рта по слабому подбородку, капая на тёмную от пота и налипшего песка набедренную повязку.
Висящая на цепи масляная лампада не освещала Хорджедефа. Нубиец стоял в тени и нависал над парнем, подобно мяснику над тушей газели. Он тоже вспотел. Пот струился по его чёрной, широченной спине,
– Уберите это и приведите в чувство! Потом притащите обратно!
Из мрака вынырнули ещё два жирных нубийца и подняли табурет. После этого они грубыми рывками поставили парня на ноги и поволокли к выходу.
Боги, как же я ненавидел их! И это называется – служители Маат, блюстители справедливости! Втроём они по очереди выбивали из парня признание. А ему и сказать-то было нечего. А мне на это пришлось смотреть.
Этим они намеревались запугать меня. Они словно говорили мне: «Берегись, чужак! Если ты попытаешься утаить что-то от нашего Хорджедефа, то окажешься со сломанными костями. Посмотри – вот пример, гляди на него внимательно, а после выкладывай всё, что знаешь, но оставайся под рукой у Великого Хорджедефа, чтобы мог он заняться тобой, если ты ему понадобишься!»
Я и смачно сплюнул на утоптанную землю прямо Хорджедефу под ноги без твёрдой уверенности в оскорбительности подобного поведения в Чёрной Земле. Но жирный меджай резко повернулся и оскалил крупные гнилые зубы в издевательской гримасе.
– Наглеть начал, златовласка?
Действительно, за время пребывания в Чёрной Земле шевелюра моя изрядно отросла. Ухаживать за ней, да и за всей гигиеной тела здесь, сразу скажу, дело непростое. Мыло здесь есть, хвала их девяти богам, но и вшей тут – тьма-тьмущая. После долгих поисков в чертогах памяти я извлёк оттуда инфу о дёгте, с помощью которого можно бороться с педикулёзом. Дёготь удалось через первобытный пиролиз добыть из сосны. Местные меня сразу же за колдуна приняли, но это мне только уважения прибывало – хорошо, не в Средневековье забросило, там бы из меня самого на костре дёготь изготовили.
А шевелюра моя, вместе с внушающими почтение бочкообразными браслетами от моего кондотьера Джехути, стала моим гербом и опознавательным знаком.
Я остался неподвижен, развалясь на лавке.
– А хоть бы и так, Бо, – отозвался я, дерзко называя нубийца его племенным именем. – Сижу вот я и думаю…
Мерзкая ухмылка скривила вывернутые губы верзилы.
– Думаешь? Ты разве можешь?
– Ещё как! Представляю, в какого урода я тебя бы превратил, если б ты попробовал меня ударить.
Два меджая, тащившие писца к выходу, так и застыли на месте в сгорбленных позах. Лишь из взгляды устремились на Бо. Никто и никогда не позволял себе так разговаривать с Хорджедефом. Никто на это не осмеливался, поскольку Хорджедеф мог разорвать человека голыми руками на куски. Он был Хорджедеф – самый жестокий, подлый, самый свирепый меджай из всех, кто когда-либо обходил свой участок в Белой Стене или молотивших по черепу
Хорджедеф с шумом выдохнул воздух из широких бычьих ноздрей. В следующее мгновение его лапища протянулась ко мне, но я не позволил ему схватить меня за горло. Я поднялся с лавки и насмешливо ухмыльнулся ему в его лоснящееся от пота лицо. Хорджедеф, при своём гигантском росте, не привык к прямым взглядам. Он обожал смотреть на людей свысока. Но сейчас позиция изменилась.
– И что же ты, хотел бы я знать, сделаешь? – утробно прорычал он сквозь ощерившуюся пасть.
– Не узнаешь, пока не попробуешь, – ответил я.
Бо не был профессиональным бойцом, поэтому я увидел, как его плечо отводится, готовя руку к удару. Ну, и я не стал ждать его. Моя голень стремительно взлетела и с противным хрустом врезалась в его пах. А, когда чёрный исполин сложился пополам, я снизу двинул его коленом в зубы и ощутил, как они крошатся. С хрюкающим звуком он грохнулся на пол. Тут один из его меджаев отпустил парнишку и потянулся к поясу за своей дубинкой.
– Замри, болван, – остановил я его, – пока я не разнёс твою дурацкую башку. Моя булава всё ещё при мне. – И я положил ладонь на рукоять своего оружия.
Он нехотя опустил руку. Я развернулся и покинул комнату. Никто не осмелился встать у меня на пути.
У выхода дежурный страж, опиравшийся, как и раньше, плечом на каменный косяк, повернул голову на звук шагов и, увидев меня, сжал тонкое древко копья. Но и моя ладонь в этот момент не покидала бронзовой рукояти булавы, предлагая ему померяться – кто успешнее применит оружие на таком коротком расстоянии. Быть может, дома этого меджая ждала семья. Как бы там ни было, он остался недвижим, провожая меня взглядом. Похожий взгляд я видел и раньше. Так смотрит из своей норы крыса, когда чувствует запах кота. Но в меджае ещё крепко сидело осознание того, что он представитель Закона Маат, Его Величества, царя и государя Белой Стены, сына Ра и удержаться он не смог.
– Хорджедеф отпустил тебя? – спросил он требовательно.
Я резко выдернул копьё у него из рук и с бешенством швырнул его на песок. Нубиец растерялся.
– Хорджедеф меня не отпустил, – прорычал я, гладя ему в глаза. – Он валяется на полу, и блюёт своими потрохами, и то же с тобой будет, если ты ещё хоть раз встанешь у меня на пути. Я не нужен Бо и Закону. Бо просто хотел подержать меня на пытке, чтобы я увидел, насколько он мощный и тупой бегемот. Но на меня это не действует. Там, откуда я родом, таких, как он, заливают расплавленным свинцом! Я приехал в Белую Стену выручить сына уважаемых людей, которые вызвали меня, а не за тем, чтобы меня запугивал этот жирный клоп. Из фиванской стражи его вышибли, так он пробрался сюда, и для того только, чтобы продолжать и дальше драть взятки.
По лицу стража было видно, что он готов расплакаться. Меджай нервно облизнул дрожащие пухлые губы, и попытался заговорить, но я снова прервал его.
– Так вот, у вас – времени до полудня, чтобы освободить Гипсея и привезти его домой. Если нет, – с расстановкой произнёс я, – я потолкую с царским писцом Джехути, и вам не сносить головы. Потом я вернусь сюда и из твоей мерзкой рожи сделаю кашу. Это ясно?
Для меджая нубиец был жидковат. На полусогнутых ногах он засеменил внутрь. Посмотрев ему вслед и шлёпая босыми ступнями по каменному полу, я вышел из Дома Маат. Моего коня стерёг парнишка, который во все глаза смотрел на разыгравшуюся сцену. Я взобрался в седло и толкнул коленями бока Горбунка. Боги, до чего же меня разозлили!