Стрелы Перуна
Шрифт:
— Буду здравым. Спаси, Перун. Скажи, где яз тебя видел?
— Дак на суде ж, зимой. Тогда мне каленое железо пытать довелось. Аль запамятовал?
— Верно! Яз тогда в дружину тебя звал, а ты гридей моих татями нарек.
— Да не было того, — потупился ратник.
— Ну пусть! Как же понять тебя: тогда в дружину мою не пошел, а сейчас што же?
— Дак то на один поход только. Сказывают, на булгар пойдем, а у меня там сын в полоне мается. Надобно его выручать, да и других русичей тож.
— Добро. — Князь задумался на мгновение, потом спросил: — У тебя ж после суда шуйца огнем покалечена. Как же ты с ворогом
Бортя посмотрел на свою скрюченную левую ладонь, сказал:
— Ишь, пальцы-та шевелятся малость. Так што щит удержат. А десница, спаси тебя Перун, князь, целая, и могутности в ней не убавилось.
— Спаси меня Перун, — хмыкнул Святослав. — За што ж? За то, што шуйцу тебе изувечили по слову моему?
— Дак то ж по воле бога Праве, — простодушно ответил Бортя. — А ты все еще сердце на меня держишь, князь? Зря. Яз тебе зла не хотел.
— Нет, сердца на тебя не держу. Вину за поношение гридей моих сымаю. Вот ежели бы ты, сиднем на печи сидючи, тараканов давил, тогда осердил бы меня пуще прежнего. А ты, калечный, о славе земли Русской радеешь. За то воздастся тебе. Иди! И храни тебя Перун в битвах яростных! А сына твоего мы из полона вызволим. Гляди, какая сила на подмогу ему идет.
— Спаси тебя Сварог, князь, — растрогался Бортя-смерд. — Нонче и яз радуюсь силе нашенской. Велика и могутна Русь Святая, жизнью и смертью порадеем за нее. Верь нам, князь!
Бортя ушел. Святослав задумался, вспомнив и суд, и все, что произошло после него.
Тогда мать, великая княгиня Ольга, а еще больше Малуша напустились на него за несправедливость. Обе они Бортю-смерда не знали, но их возмутило, что доказавший правду огнем и покалеченный охотник должен был потом сражаться на судном поединке. Да еще было бы по чести — с гридем княжеским, а то клинок свой Бортя должен был скрестить с убийцей многих людей, атаманом лесных разбойников Бармой Кистенем!
— Татя того казнить смертию надобно! — разгневалась Ольга. — Того же все родичи убиенных Бармой требуют! Аль ты забыл закон кровной мести?
— Матушка?! — разинул рот от удивления Святослав. — Ты ж Кресту поклоняешься. А бог твой к всепрощению зовет и татей-душегубцев за покаяние даже праведниками на небесах делает. Аль яз не так понял учение бога Креста?
Ольга смутилась. Зато Малуша, будучи язычницей, продолжала настаивать на справедливости. Князь гневно глянул ей в глаза, сказал жестко:
— Што суд присудил, то и будет! Падет в поединке Барма Кистень, туда ему и дорога по делам его! Победит — тогда поглядим. Ответ перед родичами убиенных им купцов и смердов в любом разе держать придется. Жить ему, смердящему, на земле Светлой все одно не дозволю!
— А как же честной смерд Бортя? — спросила Малуша.
— Его судией Перун будет, как только рана заживет! — отрезал Святослав и больше не хотел никого слушать.
Но разве пересилишь женщину, если она решила сделать что-либо по-своему? А если две женщины сговорились? Да еще такие великомудрые?..
На следующий день Малуша осадила вороного коня у границы священной дубовой рощи. Повод она бросила сопровождавшему ее отроку, а сама пешком пошла в глубь темной дубравы. Вскоре взору ее открылась поляна с холмиком посредине. Вокруг него торчали шесты с черепами на концах: Малуша пришла за правдой к кудеснику Перуна, а бог-громовержец ежегодно требовал
— Спаси меня, Перун! Дубомир, здесь ли ты?!
Некоторое время спустя дверца, заскрипев, отворилась и свету явился высокий косматый старик в черной хламиде с посохом, на конце которого был искусно вырезан череп с громовым знаком — волнообразной полосой.
Вид грозного волхва невольно заставлял склоняться перед ним, и Малуша встала на колени, не смея поднять головы. Самым примечательным в облике служителя Перунова были глаза: бездонно-черные, где-то в глубине их, казалось, сверкали грозовые сполохи, и не было человека на земле, который не содрогнулся бы, взглянув в бездну этих неистовых очей...
Барма Кистень, в отличие от своих казненных товарищей, благоденствовал. По слову великого князя его обильно кормили-поили, спал он, сколько хотел. А мечты? В том, что он победит на судном поединке калеку-смерда, атаман не сомневался.
— Яз яго руками задушу, — иногда мечтал разбойник вслух и глядел при этом на свои могучие ладони-грабли. И то сказать, не много найдется таких силачей даже среди гридей Ряда Полчного [135] , а богатыри там были на зависть даже владыкам Царьграда.
135
Ряд Полчный (др.-рус.) — старшая великокняжеская дружина. Гриди — воины этой дружины.
— После при великом князе стану жить-поживать, — размышлял разбойник, — злата-серебра вдосталь насобираю. А мож, в боляре выбьюсь.
Загубленные души не волновали Барму Кистеня: мыслям о них просто не было места в низкой черепной коробке знаменитого в Киеве убийцы.
В одну из ночей Барма проснулся внезапно: в непроницаемом мраке погреба-тюрьмы он вдруг ощутил присутствие постороннего. Этого не могло быть, и свирепый разбойник, наверное, впервые со дня рождения, испугался.
Свет вспыхнул внезапно: перед Кистенем стоял человек в черной хламиде, конец посоха в руке страшного видения горел свечой.
— Суда Перунова ждешь? — раздался в подземелье звучный голос.
Разбойник в ужасе отшатнулся под неистовым взором странного косматого человека.
— Яз пришел свершить суд праведный по воле громовержца за убиенных тобой детей земных!
— Нет! Ох-ха-х! — прохрипел атаман, и сознание его провалилось в бездну черных глаз пришельца.
Дубомир вынул из складок хламиды глиняную фляжку: в рот обмякшего узника полилась темная густая жидкость. ..
Утром Святославу сообщили о смерти Бармы Кистеня. Стражники клялись, что они ни при чем, что когда они услыхали крик заключенного, то никого не обнаружили в погребе, а тать лесной корчился в мучениях и хриплым голосом повторял имя грозного бога руссов — Перуна. Князь не стал вести розыск по этому делу, а вызвал к себе киевского воеводу Ядрея и строго наказал ему: