Строговы
Шрифт:
– В прорубь его, варнака! – крикнула Анна.
– В прорубь!
– Пусть отведает, каково было Ксюше!
– Тащи! Тащи! – кричали со всех сторон.
Сопротивляясь и получая за это увесистые пинки в бока, Демьян осипшим голосом пытался уговорить баб отпустить его. Видя, что его мольбы не помогают, он, до последней степени напрягая голос, закричал:
– На сход выведу! Уряднику донесу!
Но эти угрозы никого не напугали. Цепко держа его за ноги и за руки, бабы волокли Демьяна к проруби. Он понял, что
– Нюра… Евдокимовна… свят бог… не виноват… – Он заплакал. – Жалости в тебе нет…
Анна, задыхаясь, крикнула:
– А ты жалел?.. Не говори больше! На клочки разорвем, падаль!
Кто-то из баб ударил Демьяна кулаком в зубы. Демьян замолчал, плюнул кровью и вдруг дико заорал:
– Караул! Помогите! Люди!..
Крик его прервался на полуслове. Бабы, державшие его за ноги, отпустили их, и он окунулся в воду. Баб обдало холодными брызгами. Демьян завизжал звонко, заливисто, по-собачьи.
– Еще! Еще окунуть! – послышались голоса.
Бабы, державшие Демьяна за руки, приподняли его и так толкнули вниз, что он погрузился в воду до самой шеи. Вытащив из проруби, они бросили его на снег. Демьян на четвереньках пополз к лошадям, остановившимся невдалеке. Потом он поднялся и без оглядки побежал. Через минуту лошади во всю прыть несли его домой.
Бабы молча проводили его и осмотрелись. На круче стояли мужики и громко хохотали, видя, как удирает Демьян.
На холмах, над лиственницами, розовел закат.
Извилистой тропкой по ступенькам бабы поднялись на крутой берег и разошлись по домам.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1
Как только растаял снег и зазеленели бугры, Максимка принялся шляться с ружьем по буеракам. Утки еще не прилетели, косачи и рябчики в буераках не водились, и стрелять там было нечего. Но его влекло туда другое. В буераках по ручейкам встречались богатые россыпи разноцветной гальки. По целым дням Максимка бродил тут, палкой разгребал гальку, выискивая редкостные, необыкновенные по цвету и форме камешки. Вместо птиц он приносил домой целые карманы камней и сваливал их под навесом в ящик. Анна не раз бранила сына за то, что он камнями рвет карманы, но зато дед Фишка всегда с живостью встречал Максимку и вместе с ним восторгался каждым камешком.
– Вот, сынок, погоди, скоро мы с тобой на Юксу закатимся. Уж там-то каких только камешков нету! – говорил он внуку.
Нередко тут же, под навесом, они пускались в рассуждения, стараясь понять, как и из чего образуются камни и горы, откуда берутся ручьи, как появляются в земле изумруды и золото. Чаще всего Максимка спрашивал, а дед Фишка объяснял.
– Дедка, а если б вон Тараскин бугор раскопать, а? Поди и там добро есть? – указывая рукой на холм, возвышавшийся
Дед Фишка дергал себя за брови, чувствуя недостаток знаний, но отвечал уверенно:
– Сколько хочешь, сынок. Тут, в Тараскином бугре, сынок, и керосин поди есть. Он, керосин-то, тоже в горах бывает.
От таких открытий Максимка весь загорался, и его фантазия разыгрывалась еще больше.
– Тут его, дедка, керосину-то, всему селу на год хватило бы! – говорил он.
– Как не хватить, сынок, хватило бы. Столько керосину и в три года не сожгешь, – с видом знатока заявлял дед Фишка.
– А черпали б мы его, дедка, ведрами.
– Где как, сынок. Где, нычит, ковшами, а где и ведрами.
В один из пасхальных дней дед Фишка, увидев из окна Максимку, выбежал ему навстречу.
– Ну, ну, показывай, сынок! – закричал он, сбегая с крыльца.
– Дедка, тятя дома? – спросил Максимка серьезно.
Дед Фишка, взглянув на него, остановился: парнишка был строг, серьезен, и карманы его не отвисали, как обычно, от камней.
– Дома, сынок, – ответил он.
– Позови его, дедка, – проговорил Максимка все так же серьезно, снимая с мокрой от пота головы старый картуз.
Дед Фишка проворно побежал в избу и тотчас же вышел оттуда с Матвеем.
– Тятя, там, к кедровнику, лес пригнали, – волнуясь, сказал Максимка.
– Много там лесу? – спросил Матвей.
– В одном месте, тятюшка, весь буерак забит. Да еще неразобранный плот в кустах запрятан, – рассказывал Максимка, хмурясь и делая вид, что он-де понимает, как это плохо, и поэтому высмотрел все до капельки.
– Вот они как! И помалкивают и дело делают, – сказал дед Фишка, посматривая на Матвея.
Максимка потоптался на месте, дожидаясь, что скажет отец.
– Молодец, сынок, – проговорил Матвей, улыбаясь сыну. – Только смотри не выболтай кому-нибудь. И ребятишкам тоже ничего не говори. Ни-ни. Никому.
Максимка приосанился, слегка кивнул головой и тоном, в котором сквозили гордость и понимание важности дела, ответил:
– Никому, тятюшка, не скажу. А ребятишкам и подавно. Звонари! Я и играть с ними перестал.
Матвей наклонил голову, скрывая усмешку. Максимка встряхнул на плече ружье и чуть вприпрыжку, точь-в-точь как дед Захар, вошел в избу.
Перед вечером, еще засветло, разными путями и дорогами из села вышли Матвей, дед Фишка, трое бородачей Бакулиных, Архип Хромков, Калистрат Зотов, Мартын Горбачев. Сошлись за Тараскиным бугром и дальше, в кедровник, двинулись вместе. Буерак с лесом нашли быстро. Дед Фишка, опередив всех, обежал вокруг штабеля бревен и оживленно заговорил:
– А лесок – как на подбор! Из такого, мужики, крестовый дом можно строить.
Силантий Бакулин, помахивая прутиком, принялся считать бревна.