Строговы
Шрифт:
Больше месяца Артем не выходил из дому, мучаясь от тоски и безделья.
За это время много значительных и интересных событий прошумело над Волчьими Норами. Перестала существовать Юксинская партизанская армия – одна часть бойцов и командиров влилась в Красную Армию, другая разошлась по домам. Делегация, избранная еще на съезде революционного крестьянства осенью, уехала в Москву, к Ленину. От тяжелых ран, полученных в рукопашном бою, умер Антон Топилкин. Заехавший по пути инструктор политотдела Красной Армии организовал в Волчьих Норах ячейку Коммунистического союза молодежи. За кедровником,
Жизнь не стояла на месте, текла, захватывая в свой бурный водоворот все новых и новых людей. В такие дни мучительно было находиться от всего в стороне, лежать в горнице на кровати и тупо пересчитывать гвозди на потолке.
Как только раненая нога чуть поджила, Артем, опираясь на березовую палку, вышел на село.
Надвигалась весна. Всюду еще лежали сугробы снега, и речка была прочно закована льдом, но приближение весны угадывалось по ветру, который был мягче, шаловливее, чем зимой, и приносил какие-то особые запахи, присущие только этому раннему периоду весны.
Эти-то запахи и обостряли в Артеме ощущение тоски, волновали кровь, возбуждали смутные и томительные желания.
Прихрамывая на правую ногу, он бесцельно прошелся по улице, посидел возле сельсовета с комсомольцами, рассказал им о походе Красной Армии с Урала в Сибирь, о приезде на фронт соратников Ленина.
В этот день ему почему-то особенно было тоскливо. Образ Мани Дубровиной по-прежнему владел всем его существом, и он снова и снова вспоминал о невозвратных минутах, проведенных с ней незадолго до ее смерти.
Поравнявшись с домом Сурковых, Артем замедлил шаги и, оглядывая улицу, подумал: «Вот тут где-то пролила она свою кровь».
Ему стало так больно, так горько…
«Не зайти ли к Дуняшке, она-то поймет, как жить мне», – шевельнулось в уме.
Он остановился в раздумье и услышал стук в окно. Дуняшка заметила его и зазывала в дом.
– Давно ли поднялся-то, Артем Матвеич? – отрываясь от зеркала, спросила его Дуняшка.
– Только что, Дуня.
– А я все навестить вас хотела, да постеснялась, по правде сказать. Ну-ка, думаю, не поглянется вам мой приход, – певуче говорила Дуняшка.
– Ну что ты, Дуня, рад был бы. Полежи-ка пять-то недель в кровати. С тоски пропадешь! – проговорил Артем, осторожно присаживаясь на табурет.
Дуняшка засуетилась по прихожей с веником в руке – смахнула сор под железную печку, наскоро раздернула половичок у порога, сбившийся в кучку. Проделав все это проворно, легко, она села за стол, спросила:
– Тоскуешь?
– Тоскую, Дуня, – признался Артем.
– А я все во сне ее вижу. Снится она мне в белом платье, с венком из цветов на голове, точь-в-точь такой, как, бывало, на девишнике в троицу…
Они просидели с полчаса, вспоминая Маню, свою юность, друзей, одни из которых жили тут же, по соседству, а другие, вроде Ромки Горбачева, сложили голову на чужбине.
Артем ушел от Дуняшки еще более расстроенный, со смутным чувством неудовлетворенности жизнью.
Проснувшись утром, он горько подумал: «Опять длинный, скучный день наступил», – но вспомнил
«Схожу опять к ней, все-таки время пройдет незаметно», – решил Артем, вставая с постели.
Дуняшка встретила его, как и вчера, с радостью, от волнения даже слегка зарделась.
Через день Артем вновь пришел к Дуняшке, а потом зачастил к ней каждодневно, а то и на дню дважды.
Дуняшка вязала сети для рыбаков, и присутствие Артема нисколько не мешало ей заниматься своим делом. Дочка ее по целым дням находилась у соседей, Пьянковых, где у нее были подружки такого же возраста, и тишина, стоявшая в доме, всегда располагала к беседе.
Разговоры у Артема с Дуняшкой были все о ней, незабвенной Мане. Охотно уступая просьбам Артема, Дуняшка рассказывала длинно, со всеми подробностями, о том, как жила эти годы его невеста.
Слушая Дуняшкин певучий говорок, Артем живо представлял себе всю жизнь Мани Дубровиной: ее уход от родителей, работу по найму на эстонских хуторах, вступление в партизанскую армию в то время, когда партизаны стояли еще в Юксинской тайге, у Светлого озера, участие в боях и тоску, тоску по нему, Артему…
Дни шли за днями, а тема их разговоров не менялась. Когда нового ничего не приходило на ум, Дуняшка принималась пересказывать старое.
Но в конце концов это, видимо, утомило ее, и однажды, прервав свой рассказы, она сказала:
– А вы-то как жили, Артем Матвеич? От вас почти три года не было ни слуху ни духу. Многие вас и в живых не считали…
Артем очнулся от задумчивости, в которой он всегда пребывал, слушая Дуняшку, вскинул черную ломаную бровь.
– Ох, долго мне о себе рассказывать, – сказал он и вздохнул. – Немало и мной пережито. Вначале, как призвали, служил в Иркутске, в пехотном полку, потом с немцами воевал. Летом семнадцатого года был ранен и попал в лазарет в самый Петроград. Вышел из лазарета, в партию большевиков записался. В октябре вместе с матросами мы, красногвардейцы, приступом царский дворец брали. Самого Ленина на съезде Советов слышал, в самом зале, в охране, стоял. Ну, а потом опять началась походная жизнь. На разных фронтах побывал, а больше воевал против Колчака, на Урале и под Тюменью. Сначала рядовым был. А в январе тысяча девятьсот девятнадцатого года собрали нас, коммунистов, и назначили на командные должности. Пока вот сюда не послали, в Красной Армии ротой командовал…
Он посмотрел с улыбкой на Дуняшку, развел руками: вот-де и все – и, помолчав, впадая вновь в задумчивость, тихо спросил:
– Ну, а предчувствия-то у нее были, как мне приехать?
– Были, Артем Матвеич! – воскликнула Дуняшка. – Бывало, ворожим на картах, а ей все встреча с трефовым королем выпадает. Возьму скажу ей: «Ой, Маня, едет где-то Артем Матвеич!» Засияет вся, обнимет меня, шепчет: «Живой он, живой, что бы ни говорили, а живой».
Артем низко опустил голову. Долго длилось молчание. Розовели стекла в окнах от лучей заходящего солнца, погромыхивал от ветра ставень, с легким стуком бегал челнок в руках Дуняшки. Артем сидел задумчивый, все в той же позе – сгорбившись, устремив взгляд куда-то в пустоту. Потом он выпрямился и, словно отвечая на свои мысли, сказал: