Строговы
Шрифт:
Аукенберг сидел в кресле за большим письменным столом. Антон козырнул и, кинув взгляд на стол начальника, увидел листовку.
«Предал кто-то», – вспоминая все прошедшее утро, подумал он.
Горько было сознавать, что не оправдал он доверия и не сделал порученного дела аккуратно, как другие. Мысли об этом вытеснили и подавили страх за себя.
«Сам сгибну, а товарищей не выдам», – мысленно подбадривал себя Антон.
А начальник нарочно медлил, бросал на вышкового надзирателя испытующие взгляды и все
– Ты что же, Топилкин, давно у социалистов служишь? Много они тебе платят за распространение прокламаций? – тихо проговорил наконец Аукенберг.
– Я что-то не пойму, ваше высокоблагородие, о чем вы? О каких прокламациях? – сказал Антон подчеркнуто грубовато.
– Что ж, по-твоему, эта листовка сама на постовую вышку залетела?
Начальник не подозревал, насколько важно было знать это Антону. Тот вмиг сообразил, что его не предали, а подвел он себя сам, обронив листовку ночью, когда перекладывал из сапог за пазуху.
– Дык эту бумажку я сам бросил на вышке, ваше высокоблагородие, – проговорил Антон, стараясь всем своим видом убедить Аукенберга, что он не видит в этом ничего предосудительного.
– Сам бросил? Я в этом не сомневаюсь! – возмутился начальник. – А ты знаешь, что это за бумажка? Ты ее читал?
– Никак нет. Мы только по-крупному читать можем, а там дюже мелко. В глазах рябит.
Антон приоткрыл свои толстые губы и немигающими глазами уставился на разгневанного начальника. Лицо его приняло тупое выражение, как у дурачка Андрюхи Клинка.
– Но позволь, где же ты взял эту листовку? – строго спросил Аукенберг. – Не с неба же она к тебе свалилась?
Антон, выдерживая свою роль до конца, засмеялся, хотя в вопросе начальника не было ничего смешного, и забормотал равнодушно, с улыбкой:
– Знамо, она, эта бумажка, не с неба слетела. Что верно, то верно. А только я ее сам бросил. Их на Болотной видимо-невидимо валялось. Вижу, народ хватает, ну и я одну прихватил…
Аукенберг вскочил с кресла и, стукнув кулаком об стол, закричал:
– Врешь, каналья! Эту прокламацию тебе дали социалисты. Кто дал? Говори!
В это время в контору вошел Матвей Строгов. Через неплотно прикрытую дверь кабинета он слышал крик начальника.
Матвей нагнулся к уху делопроизводителя, спросил:
– Кто у начальника?
– Топилкин с прокламацией влопался. Говорит, что поднял на Болотной.
«Надо выручать», – решил Матвей и направился к дверям кабинета.
Начальник взволнованно ходил за столом, и багровая щека у него подергивалась нервным тиком.
– Вместо чистосердечного признания, – говорил он, задыхаясь от волнения, – как это требуется от тебя по долгу службы, ты начинаешь лгать… лгать без зазрения совести!
– Но он не врет, ваше высокоблагородие, – самовольно войдя в кабинет, проговорил Матвей.
Аукенберг
– Прокламацию Топилкин поднял на улице, и я ему велел отдать ее вам, – торопился высказаться Матвей, опасаясь, что начальник выгонит его прежде, чем он успеет это сказать.
Но тот стоял не двигаясь и слушал.
Матвей повернулся к Антону и оттого, что втайне негодовал на него, спросил со злостью в голосе:
– Ты почему не отдал бумажку начальнику? Я же тебе говорил, что она бунтарская! Дурило чертово!
Антон переступил с ноги на ногу и сделал это так смешно, что Матвею сразу вспомнился волченорский дурачок, и он чуть не рассмеялся.
– То-то, что говорил, – забормотал Антон, – а мне, вишь, невдомек. Думаю, брошу ее тут, на вышке, – и делов только. Гляди, сопреет.
Матвей понял, что в этих словах Антона кое-что было специально для него. Он еще не знал, каким путем листовка оказалась в руках начальника, и упоминание Антона о вышке все объяснило ему.
– «Гляди, сопреет», – передразнил он Антона. – Раз своего понятия не имеешь, – слушайся других. Хорошо еще, что на вышке бросил, – свои подобрали. А бросил бы где-нибудь на улице – и получай каторгу!
Антон стоял, опустив голову, пожимая плечами, разводил руками и, вздыхая, говорил вполголоса:
– Вот еще бяда-то!..
Аукенберг наблюдал за Антоном и, когда убедился, что все было так, как изображают надзиратели, опустился в кресло.
– В следующий раз, Топилкин, – сказал он, – подобные листовки доставляй мне лично в любое время дня и ночи. А за сегодняшнее объявляю выговор. Вы свободны. – Он движением руки показал надзирателям на двери.
Они по-военному повернулись и вышли.
На другой день Матвей сообщил о происшедшем Соколовскому. Федор Ильич похвалил его за находчивость и посоветовал сделать все, чтобы начальник уверился в искренности Антона.
Возвращаясь вечером домой, Матвей купил экстренный выпуск телеграмм. Антон в эту ночь не дежурил. Матвей прочел сообщения с фронта, бросил желтый листок на стол и, уже лежа в достели, рассказал Антону о беседе с Соколовским.
В два часа ночи Антон оделся и направился к дому, в котором жил начальник тюрьмы. Взойдя на крыльцо, он резко дернул проволоку звонка.
Дверь открыла прислуга, рыхлая, толстомордая девка.
– Начальника давай! Буди начальника! – заорал Антон.
Испуганная ревом, девка бросилась в спальню барина. Через минуту-две в халате, с помятым, взволнованным лицом вышел сам Аукенберг.
– Что случилось? Побег? Бунт? – спросил он дрожащим голосом.
Антон поспешно извлек из кармана шинели желтый листок и заторопился, скрадывая концы слов:
– Вот туточки, ваш выс-благородь, поднял. Гляжу, лежит. Посмотрел – по-печатному писано.