Струны
Шрифт:
Взмах сухой, жилистой руки не позволил Элии встать; в пронзительных глазах старика поблескивал интерес — но ни малейшего удивления.
Он знал!
— Принцесса Элия! — Хейстингз склонился над ее рукой. — Наконец-то! Вы даже прекраснее, чем я ожидал. А где же ваш бородатый брат?
Разговорчики на публику, все он прекрасно знает. Он знал о ее приезде и знал, почему она приехала. Уж ему ли не знать. Плести величайший в истории заговор так, чтобы о нем не узнал Уиллоби Хейстингз, — такое не под силу даже Матушке Хаббард.
Генеральный Секретарь пересел
Вот вам, пожалуйста, впал в транс!
Ну и пусть его. Сам факт близости Седрика успокоил головную боль, исчезло и неприятное ощущение, что чего-то не хватает. К тому же Элия и сама не знала, о чем говорить с этим мальчишкой, а уж он-то и тем более.
— Я и не знал, сэр, что у вас есть внук, — заметил Квентин.
Хейстингз взглянул на него поверх бокала, обвел глазами остальную компанию:
— Так никто ничего не записывает? Всемирная система средств массовой информации кисло подтвердила, что да, никто ничего не записывает; филины скромно отвернулись, некоторые из них даже сняли головные повязки с камерами.
— Ну так вот… — Хейстингз сделал драматическую паузу, глубоко вздохнул и продолжил:
— А я что, должен был вам докладывать?
Полный восторг всех — за исключением Квентина. Однако старейшина (??) мировой журналистики быстро оправился, воздел седые кустистые брови и внимательно осмотрел мальчика.
— А сколько тебе лет, Седрик?
Тот с трудом отцепил взгляд от Пандоры:
— Девятнадцать, сэр.
Ровесник — искренне удивилась Элия. Она считала, что этот мальчик значительно младше, просто такой уж вымахал длинный.
— И ты — сын Джона Хейстингза Хаббарда?
— Да, сэр.
И само собой, внук старушки Агнес! Это вполне объясняло интерес к нему журналистов — хотя и не объясняло предчувствия и тревоги Элии. В парне было что-то такое.., но, конечно же, не в физическом смысле. Незрелый ребенок, нескладный и, скорее всего, не слишком умный. Абсолютно не ее тип. Откуда же эта только ей видимая аура?
Остальные телевизионные акулы не вмешивались в проводимое Квентином интервью, однако пристально следили за реакцией Генерального Секретаря.
После нескольких секунд молчания Седрик снова вперил обожающий взор в Пандору — и тут же, словно по сигналу, Квентин задал очередной вопрос:
— Твои родители погибли при несчастном случае. Лопнула струна, так, кажется?
— Да, сэр.
— “Дуб”. Мир с кодовым названием “Дуб”.
— И вы это помните?
— Нет, — качнул головой Квентин. — На тебя есть досье.
То самое, о чем Норт предупреждала Джетро; по Седрику успели собрать материалы. 5СВС располагает великолепной библиотекой, а у Квентина, конечно же, есть заушник.
— И они шли с ночевкой?
Стандартная техника перекрестного допроса, но мальчишка, разве же он это
— Короче говоря, они, группа из шести человек, ночевали в мире второго класса с кодовым названием “Дуб”, и следующее окно не появилось. И все, конец, возобновить контакт не удалось.
У Седрика, похоже, шевельнулись какие-то подозрения:
— Мне так рассказывали, сэр.
Поздно, милый, поздно. Квентин уже готов захлопнуть ловушку.
— Но что же делал в мире второго класса сельскохозяйственный рабочий?
— Сельско.., мой отец был разведчиком!
— Нет, — сочувственно покачал головой Квентин. — В досье не может быть ошибок.
— Дедушка! — взмолился Седрик.
Ты бы головой-то крутил поосторожнее, съехидничала про себя Элия. А то вот бы мы сейчас картину увидели — цыпленок, сам себе свернувший шею.
Хейстингз задумчиво играл пустым бокалом.
— Джон был стажером, учился на разведчика. — Он слегка усмехнулся и взглянул на Квентина. — Эта молодежь ничего не помнит и не знает, но ты-то, Питер, должен бы. Трансмензор только-только появился на свет. И Институт — тоже. Тогда еще не было целой армии профессиональных разведчиков. Первый захват планеты осуществлен в двадцать втором году, к двадцать шестому мы еще не наловчились прыгать с планеты на планету, как с кочки на кочку, — не мы, конечно же, а подручные Агнес.
Он снова обвел группу глазами. Седрик согласно кивал, то же делали и двое-трое журналистов, остальные застыли в напряженном ожидании.
— Раз за разом мы находили эти маленькие уютные мирки — и каждый из них казался нам второй Землей. Вы, торопыги, объявляли о них в экстренных выпусках. Вот ты, Питер, когда ты в последний раз упоминал в передаче о каком-нибудь мире второго класса?
Господи, они ж не слушают его, они ему внимают, как пророку. Специалист высочайшего класса!
— Поэтому и занимались этой работой люди, которых сейчас бы не подпустили к ней и на пушечный выстрел. Мой сын был профессиональным ковбоем, участвовал в родео — ни одной неломаной кости во всем теле. Равно как и в черепе. А там были сплошные прерии, на этом Дубе, и какие-то животные, смахивавшие на лошадей. — Он помолчал. — И везде, буквально во всем — смертельная концентрация сурьмы. Но это мы выяснили потом, когда струна уже лопнула. Анализы задержались.
— Но ты, Седрик, ты же ничего этого не помнишь?
Молодец, Квентин! Рви добычу полегче, которая под силу.
— Нет, сэр. Я был тогда младенцем.
— Младенцем, говоришь? Несчастный случай произошел в двадцать шестом году. Двадцать четыре года назад.
Кое-кто из слушателей удивился, но в большинстве своем они этого ждали. И снова голова Седрика повернулась к Хейстингзу, который только что принял от официанта полный бокал.
— Да, Питер, так оно, пожалуй, и есть. — Он задумчиво посмотрел на искрящуюся жидкость, сделал небольшой глоток. — Это случилось как раз во время второй африканской заварушки — ну да, в двадцать шестом.