Студент 2
Шрифт:
— Извини, — повторилась она, — а ты откуда все это знаешь?..
— Ну! — я постарался снисходительно ухмыльнуться. — В двадцатом веке живем! Эпоха информации, НТР… Иной раз узнаешь то, чего и знать не хочется. Выпьем?
Она кивнула, и мы выпили.
Дальнейший ее рассказ грешил сумбуром и повторами, но я легко просеивал словесный ворох, выделяя главное.
Насколько я понял, Беззубцев без своего театра порнографических теней жить уже не мог. Да, как артист без сцены, только отвратно. Он абсолютно перевоплощался, а точнее,
— Мне иногда делалось страшно, — созналась Лариса. — Он в эти минуты так… ну, добровольно сходил с ума, что ли. И казалось, уже не войдет, так и останется животным…
Тем не менее, профессор всегда возвращался. Абсолютно. Вновь делался надменно-ироничным, холодным снобом, будто ничего не было, не корчился он в извращенных мизансценах. Не было! Фантом, призрак. Ну да, мелькнуло что-то вроде бы. Ну и что? Мелькнуло, и нет.
— Это надо уметь, — признала Лариса. — Это… какой-то особый вид бесстыдства.
— Но зачем ему это надо?! — воскликнул я.
Я счел нужным так спросить, хотя, конечно, своя версия уже сложилась. И собеседница тотчас же ее подтвердила — она вообще была человек неглупый, я успел заметить. И эта психологическая загадка ее порядком занимала. Впрочем, разгадка здесь — не премудрость царя Соломона…
— Ну как зачем! — уверенно заявила Лариса. — Понятно, зачем.
Для Беззубцева это была такая же отдушина, как для нее самой вот этот разговор со мной. Обращаясь в срамное нечто, он разряжался, сбрасывал с себя житейский груз — не прямо в таких словах сказала Лариса, но именно так я распутал ее толковую, но все же хмельную путаную речь. Она между прочим взяла бутылку, вроде бы хотела налить, передумала, поставила рядом.
— Ты знаешь, — вдохновилась она, — он как-то говорил мне, что был в командировке в Будапеште, на какой-то конференции…
Я вмиг сделал внутреннюю стойку. Письмо из Венгрии! Я же помню, с каким нетерпением он его ждал!
— … не знаю я, что там за конференция, но как-то он проговорился. Случайно. Больше ни разу не обмолвился, и я не вспоминала. Но запомнила.
По этой обмолвке Беззубцев там, в Будапеште, посетил особое место — глубоко закрытый клуб для садомазохистов. Как говорят сейчас — поклонников БДСМ. Каким образом он проник в это заведение?.. — тайна всех тайн, но сомнений в правдивости рассказа никаких.
Душевное потрясение от того визита осталось навсегда, хотя, конечно, профессор надежно хранил его за респектабельным фасадом. Но однажды проболтался Ларисе в миг сильнейшего отходняка. После разрядки. Когда возвращался из состояния раздавленного слизняка обратно в человека. Где-то на полпути. Наверняка потом жалел об этом, но никогда не возвращался, даже Будапешт ни разу не упомянул. И умная Лариса прикинула на данную тему тоже воды в рот набрать.
Мысль моя бодро, упруго побежала… Но я осадил ее. Потом! А сейчас в самый раз зайти с
— Хорошо… — проговорил я философским тоном, чувствуя подмогу коньяка. — Но вот ты никому о том не говорила, а мне вдруг сказала. Почему так? Отдушина, да. Понятно. Но почему отдушина именно я? Не кто-то другой?
Я понимал, что загоняю Ларису на развилку. Отвечать сложно, несмотря на возникшую откровенность. Вернее, говорить правду.
Но она, видать, решила: напролом, так напролом. Как ледокол.
— Знаешь… тут много чего можно крутить, юлить, и даже не соврать. Какая-то правда в этом будет. Но не вся. То есть, не главная.
— Ну так давайте главную! — я невольно сказал на «вы».
— Главная, Василий, в том, что меня тянет к тебе.
Она это выговорила твердо, не отводя глаз.
— Сразу. Надеюсь, не надо объяснять, как?..
— Не надо. Но можно.
— Как женщину к мужчине. Можно сказать — как бабу к мужику. Как в первый раз увидела тебя. Это не объяснить, это что-то типа живого электричества. Вот оно есть, и все. А остальное неважно совсем. Возраст, внешность… Тебе семнадцать, а кому-то, может, шестьдесят. Может, лысый там какой-то. Неважно. Искра, молния — и все. Я не знаю, бывает ли это у других. У меня — да.
— И раньше было?
— Конечно, — спокойно сказала она. — Еще по рюмке?
— Наливай.
Чтобы взять бутылку, мне пришлось привстать, перегнуться через стол, взглянуть в вырез платья…
Вот здесь — убей, не знаю, как время перевернулось, дернулось, пропало на миг, как свет от перепада электричества — да только мы уже в объятиях друг друга и в горячем поцелуе, и все разумные мысли прочь, лишь грубая, свирепая страсть, ее темное пламя. И вот моя рука уже под платьем, уже по-мужски властно и наверняка больно жмет нежную упругую грудь, и женщина отчаянно льнет ко мне всем телом, я чувствую, как бешено колотится ее сердце…
И тут она вдруг вырвалась, отпрянула, тяжело дыша. Помятая, растрепанная, но все равно непостижимо прелестная. И от меня огненный вал страсти отхлынул, я вдруг вспомнил Лену, вспомнил, что я начисто забыл о ней в эти «минуты роковые», как будто не было ее в моей жизни.
— Стой, — прерывисто бросила Лариса, успокаивая дыхание. — Василий, извини… погоди…
Я вежливо приостановился.
Она поправила волосы, невольно положила ладонь на грудь так, словно придерживала сильно бьющееся сердце.
— Извини, — умоляюще повторила она, — я… не могу. У меня голова кругом. Я просто… понимаешь, у женщин бывает так, когда ты ошарашена, просто какой-то отказ всего. Ни соображать, ни говорить, ни ощущать… Извини, сейчас ничего не могу.
Мгновенно прикинув расклады, я решил, что в самом деле мадам сейчас реально одуревшая. И лучше всего оставить ее одну. Пусть остынет.
Я вскинул обе руки в знак понимания.
— Все ясно! Вопросов нет. Ухожу.
— Давай еще по рюмке.
— Давай.