Студенты
Шрифт:
Опять пошли sinus'ы и tangens'ы, бином Ньютона и логарифмы - все то, что так живо вызывало воспоминания о гимназии, о прежней жизни. Это было приятно. Математика своей определенностью и ясностью как бы снова вводила его в знакомое, хорошо исследованное русло. Нет больше тумана от всех этих абсолютов и разных неудобопроизносимых методов...
Теш обиднее было, что, срезавшись на восемьдесят третьем листе, Карташев узнал, что уже вывесили объявление, что с будущего года новейшие философские системы совсем не будут читаться при изучении философии права и исследования будут
– Тем лучше, - махнул рукой Карташев, - чем быть плохим юристом, я лучше буду хорошим ремесленником: буду практиком этой жизни...
Тем не менее, несмотря на занятия и самоутешения, невозможная скука томила Карташева.
В открытые окна, раздражая, врывался то зовущий треск мостовой - кто-то куда-то ехал, - то слышался из парка веселый смех, песня, татарин кричал низким басом: "Халат! халат!", разносился тонкий, звенящий голос торговки: "Селедки галански, се-лед-ки!"
Карташев отрывался от занятий и смотрел в окно: вон два парня в парке борются, один повалил другого, и оба лежат на траве, смеются, и не хочется им вставать; солнце заливает своими лучами и улицу и парк; бежит мимо какая-то простая девушка, - глаза возбужденные, живые, - дарит Карташева веселым взглядом и несется дальше в аромате жаркой весны, истомы чего-то, что тянет к ней, к ее веселости, к ее жизни...
Новость. Верочка подвизается на подмостках какого-то загородного театра. Поет шансонетки: зарабатывает, как может, свой хлеб. И он, Карташев, хотел было зарабатывать, но от матери полетели и телеграммы и письма, получил на дорогу и еще получит. И все-таки ничего, кроме долгов, у него нет: квитанции на все вещи просрочены - верно, и продали уж их... Сюртучная пара, стоившая сорок пять рублей, так и пропадает за семь... Эх, если бы тысячу рублей: сделал бы себе все новое, поехал бы на острова, посмотрел бы на Верочку... А может быть, и у него, Карташева, есть актерский талант, и он бы мог зарабатывать... Вдруг - так, шутя - попробует себя, и окажется у него громадный талант. И он знаменитость, все наперерыв его приглашают, во всем мире известен; за каждое представление по пяти тысяч... Эх, надо заниматься...
Когда он так занимался однажды, раздался звонок, и к нему в комнату вошла худая, с плоской, как доска, грудью, горничная Шацкого.
Она подала Карташеву письмо от Ларио.
Ларио писал, что у Шацкого третий день жар, жалуется на голову, которая вздулась, лицо красно, как бурак, пухнет, а сегодня начался и бред.
"Приезжай, потому что черт его знает, что мне делать: он меня заложил, я его, - и теперь мы даже и выйти не можем".
Карташев, захватив с собой все, какие были у него, деньги - а было рубля три, - поехал к Шацкому.
Дело было хуже, чем он ожидал.
Шацкий был неузнаваем под водянистым красным колпаком, раздувшим его нос, губы и щеки. Неподвижно лежа, он что-то выкрикивал по временам, что-то говорил непонятное, горячечное. Очевидно, ему рисовалась его домашняя обстановка: он спорил, торговался или ругался с отцом, с зятем...
Ларио сидел на диване в грязном нижнем белье и уныло смотрел, не сводя глаз, на Шацкого.
В
– Ну, спасибо, хоть приехал, - обрадовался Ларио, - а то сумно... того и смотри, помрет...
– За доктором посылал?
– Понимаешь... к кому же я пошлю?.. кого?.. я сам, как видишь... эта дура горничная...
– Доктора прежде всего надо, - сухо перебил Карташев.
– Конечно, надо, - обиделся Ларио, - и я отлично понимаю, что надо... затем и послал за тобой...
– Надо Ваське дать телеграмму...
Карташев написал телеграмму и отправил ее с горничной.
Ларио сидел молча, обидевшись и надувшись.
– Давно он заболел? - спросил как мог мягче Карташев.
– Понимаешь... собственно, вчера...
И Ларио торопливо, озабоченно, полузакрыв свои итальянские глаза, начал рассказывать, как и когда началась болезнь Шацкого.
– Понимаешь... эту ночь я почти всю не спал с ним... Голова болит... Черт знает как это все глупо...
– Ложись, я останусь...
– Ты останешься?
Ларио сразу успокоился и удовлетворенно посмотрел на Карташева...
– То есть черт знает как это все тут вышло, - именно только недоставало заболеть ему... Хлеба нет, чаю нет... Заложил его платье...
Ларио развел руками.
– Заложил?!
– Ну, а что ж - с голоду подыхать? И квитанцию положил ему на столике: помрет - ничего не надо, а жив останется - недорого... рубль семь гривен только и дали... Купил три фунта сахару, четверть чаю, колбасы там, хлеба, пять десятков папирос, дал горничной на дорогу к тебе - и все!
Ларио, точно извиняясь перед Карташевым, развел руками.
– Да-а... - раздумчиво протянул Карташев.
Оба замолчали.
Горничная возвратилась с квитанцией от телеграммы, поставила самовар и подала его.
– Ну, а этот урок за границу, о котором хлопотал для тебя Шацкий? спросил Карташев.
– Понимаешь, опять сегодня приходил швейцар: просил прийти... ну, а как? Вот я хотел поговорить с тобой... понимаешь, хоть бы на время, только сходить...
– Да, необходимо... надевай мое платье, - я ведь все равно никуда не пойду... Разве вот не спал ты?
– Это ничего... Разве пойти в самом деле?
– Иди, непременно иди... Может, задаток дадут.
– Пожалуй, пойду я... Или уж Ваську подождать? До завтра, все равно уж...
– Нет, нет! сейчас надо... Завтра уж могут другого взять.
Ларио совсем было оделся и опять нерешительно проговорил:
– Неловко, знаешь...
– Что ж, Петя, с голоду же иначе сдохнешь...
Ларио вскипел и с отчаянья только рукой махнул.
– То есть черт знает как не люблю я шляться так, вот к этаким... Была у меня квартирка; как-никак голубя поймаешь, и черт с вами со всеми...
– Лишь бы дело выгорело! - выпроваживал его оставшийся, в свою очередь, в нижнем белье Карташев, - а там опять заведем и голубей и коляску...