Стукач
Шрифт:
Ротный покачал головой: "Баба, паскуда, бросила? Да и фиг с ней! На хрен она тебе нужна? Ты здесь, она там. Одни мысли дурацкие, а толку никакого".
– Нет у меня девушки, товарищ капитан, и не было никогда...
– А что же?
– Иволгин взглянул на солдата.
– Чмонят меня. Свои же и чмонят. Все время. Ротному кто-то про чарс заложил. Он проверил и поймал кого надо. Теперь злой на всех. Гоняет целый день. Контролирует. А все думают, что я заложник, - торопливо говорил Веткин, и крупные как фасолины слезы внезапно покатились из его глаз, -
Иволгин заинтересованно смотрел на солдата и только повторял:
– Успокойся, боец. Слышишь, бача, спокойнее, по разделениям...
Но от этого внезапно человеческого обращения - у Веткина слезы прямо потоком и речь все быстрее. Солдат продолжал говорить, глотая соленую влагу.
– Что делать? Дедам в палатку гранату кинуть, как в первом батальоне? Так жалко мне их. А гранаты у меня есть... Или, как Ахмедов, к духам бежать? Да не бежал он, товарищ капитан. Мне пацан с его взвода рассказывал - он от дедов за бригадой прятался. Убежал после проверки, чтобы деды не побили. За минными полями хотел ночь отсидеться. И уснул. А его духи, их разведчики, которые по ночам к бригаде подкрадываются, нашли. Комбриг потом говорил, что он предатель. А он не предатель. Бежать хотел Ахмедов, так его духи поймали, побили и в горы увезли. А все - предатель, предатель...
– Дела!
– заметно протрезвел Иволгин.
– Видите и Вы не знали. А я не хочу быть предателем. Хотя, если разобраться, то наши хуже духов, потому что своих мучают страшнее фашистов. Что мне делать? Застрелиться? Гранатой подорваться? Так не виноват я ни в чем. Из роты я уходить тоже не хочу. Это же моя рота! Сколько раз я хотел подорваться! Да маму жалко. Ведь наша семья - она и я. А мама болеет, инвалид она. Инвалид второй группы. Как представлю, что увидит мой гроб, так страшно становится. Умрет - не выдержит. Только поэтому и держусь...
– Как ты сюда попал, если один у матери?
– засомневался в солдате Иволгин.
– Таких сюда не присылают.
– Сначала учебка, а потом, перед отправкой, когда все выяснилось, я комбату сказал, что не останусь в Союзе - все-равно на фронт убегу. Как так? Ребята в Афган, а я в тылу? Кто я после этого? Предатель.
– А мать?
– Так не знает она ничего, товарищ капитан. Я же пишу, что в Монголии. Друг мой там служит. Так раньше, что он мне про Монголию писал, я все маме переписывал. А потом книжку про Монголию нашел. Теперь оттуда целыми страницами списываю.
– Писатель, - засмеялся Иволгин и уже серьезно предложил.
– А почему тебе ротному не рассказать? Он бы во всем разобрался.
– Да знаю, товарищ капитан. Знаю! Но если они за меня заступаться начнут, тогда все точно подумают, что я - заложник.
Иволгин помолчал немного,
– Все будет нормально, боец. Я с этим разберусь. Ты уж продержись пару дней. Лады!
Иволгин хлопнул Веткина по плечу и пошел в модуль. А возле лавки стоял Веткин и дрожащими пальцами держал давно потухшую сигарету.
На следующий вечер после обычной поверки в своей роте Иволгин отправился к связистам. Недалеко от грибка с повязкой дежурного по роте томился Рушманис - высокий крепкий прибалт.
Иволгин подходил к палаткам. Услышав шаги, Рушманис завертел головой, а, увидев ротного, улыбнулся и подчеркнуто торжественно приложил ладонь к правому краю панамы.
– Здравия желаю, товарищ капитан!
– Здорово, Гитас!
– улыбнулся в ответ Иволгин, протягивая для рукопожатия ладонь.
– Как дела дома?
Офицеру нравился этот немногословный жилистый сержант, который несколько раз ходил с его подразделением в засады. Иволгин знал, что Гитас женат и в далекой Прибалтике у него растет дочка, которую Рушманис пока не видел. В горах все узнаешь. Вечерами, на привалах, почти всегда разговоры сводятся к дому. И даже замкнутый сержант-связист не чурался подобной темы.
– Хорошо, товарищ капитан. Дочь ходить начала. А на мою фотографию показывает и "папа" говорит.
– Счастливый, - порадовался за солдата офицер и тут же перешел к делу.
– За что Веткина чмоните, Гитас?
Сержант насторожился и опустил глаза.
– Так за что?
– не отступал Иволгин.
– За дело, - сдался, наконец, Рушманис.
– А если именно я тебе скажу, что не Веткин стукач, поверишь? Мне поверишь?
Рушманис на мгновение задумался:
– Я-то поверю. А ребята мне - нет.
– Поверят, Гитас, поверят, - жестко сказал Иволгин, втаптывая сигарету в песок.
– Ты самый авторитетный в роте. Ты, да Валерка Пак. Вас особо пацаны уважают. Правильные вы с корейцем ребята, не сволочные. Просто именно ты не веришь мне. Так и скажи!
Рушманис молчал и капитан, поняв, что пауза может затянуться надолго, резко подвел черту:
– Не поверишь - парня убьете. Кровь его - на вас будет. И на тебе, сержант, в первую очередь. Как жить после этого станешь? Не он это. Слово даю!
Рушманис, который сам долго носил на лице отметины командирской "проверки вещей", исподлобья посмотрел на Иволгина.
– Кто?
– Между нами?
– Чтобы домой не вернуться!
– чиркнул Рушманис большим пальцем по горлу.
– Привоз, - сказал Иволгин, понимая, что нарушает негласный офицерский кодекс - стукачей, пусть даже последних подонков, бойцам никогда не сдавать.
У Рушманиса округлились глаза, и отвалилась челюсть.
– На моих глазах это было. Привоз давно начальнику связи стучал. Вот он и пришел к нему проситься в первую отправку. А тот и сказал, что Привоз поедет, но только после того, как все расскажет о чарсе.
– А Привоз?
Иволгин хмыкнул и вздохнул.
– Ох, падло, за отправку продался! А мы через него загибаемся!