Стужа
Шрифт:
После поражения на чемпионате мира (случайного, нелепого поражения) я бросил спорт, но, конечно, не только из-за этого. Думал, сумею зарабатывать литературой, пусть поначалу поденной. И тут я засох. В масть надо писать — тогда никаких затруднений.
Я не родился, наверное, а уродился, не могу «в масть», а смог — зажил бы. Угу, это оно самое… Убийство без убийства. Вот она, ручка, бери — сочиняй…
В общем, отказаться от тренировок теперь, когда все наслышаны о моем возвращении, — значит прослыть еще и трусом. Это, так сказать, дополнительная радость. Журналисты названивают чуть
Для всех все узлы я завязал сам. Верно, узлы я затягивал сам, но не от страсти к узлам.
Я, кажется, воюю с целым миром: издательствами, откуда мне возвращают рукописи, трижды проклятым шоссе, ранними сумерками, сугробами, печью, паклей, вылезшей из пазов, стужей, плутовством строителей, бессонницей, которая усугубляется беспокойством за дочь. Ночами вскакиваю и проверяю, не сползли ли с нее одеяла. А тут еще связки, суставы — жена, понаторев в фельдшерском ремесле, лечит их горячим парафином, бинтованием, растирками…
Утрами не хочется открывать глаза: снова заботы, суета, тревоги…
Я не пью, но подмывает накупить бутылок и запить: все забыть, потерять память. Я здесь никому не нужен, кроме жены и дочери, И вся эта борьба и этот скрытый смысл ее — вздор, нелепость. Все равнодушны, хоть ты изойди кровью.
Лечь бы — и не шевелиться.
Я молча и отчаянно противлюсь. Должна завязаться сила, должна.
Я могу дышать отравленным воздухом, но это не значит, что я сам буду отравленный…
Да, все бравадные словечки… Стучит барабан, стучит…
За окном гулом отходит порыв ветра — ненасытен этот северо-восточный, с Таймыра, третьи сутки метет. Набежал — и пакостит, пакостит… Из сугробов торчат лишь затесы заборов. Тучная на снега зима. И опять стужа, неослабная стужа.
И тренировки — хуже не бывает. Работа на непослушных мышцах, дубовых мышцах. Штанга — каким то ломом в хвате, кисти мозжит, осаживает в пояснице. А ведь обычно с «железом» играешь одну партию — укладистое, отзывчивое, живое.
В угловой комнате, захоложенной всеми сквозняками, я сижу за рукописью. Руки стынут. Я стучу по клавишам пишущей машинки в перчатках с отрезанными перстами, закутанный во все шерстяные одежки.
Я знаю себе цену. Я не изощрен в мастерстве, писатель неглубокий, одноплоскостной писатель, и вовсе неуклюж в литературе образов (правда, мне это и не шибко интересно, поэтому, надо полагать, и плох в общем мнении).
Но в каждом недостатке таланта, в его ущербности присутствует и выигрышная сторона. Я свою знаю. Меня не собьёшь.
Если бы можно было жрать землю (как в детстве, во искупление прегрешений), я жрал бы, лишь бы сохранить возможность писать.
Свет меркнет, почти гаснет, все теряет четкость — рассол жидкого света (противная желтизна, будто уходит сознание) — здесь это в порядке вещей, как вообще отключение света на долгие часы. Пытаюсь вспомнить, где спички или фонарь, не стронул ли с привычных мест, там ли, но свет приподнимается и горит свободно, ровно без дрожи и перепадов. Настоящий свет.
Я любил эти часы в сумерках и свет не включал. Багрово мерцал в топке раскаленный уголь. В памяти
«Никто не загонял меня в поселок, — безразлично размышлял я. — Никто, лишь мое упрямство. Слава? В спорте ее доставало… до блевотины. Уж тут-то я не ради нее…»
И верно, есть нечто, что выше нас, оно заставляет строить жизнь так, а не иначе.
«Не будет рекордов — продадим дом и еще с год-другой протянем, — продолжал я свои исследования будущего. — Найду способ держаться и писать. Непременно найду…»
Погодя во мне вспыхивало раздражение. Я вставал и начинал ходить.
«Никогда ни у кого не просить пощады! Никогда!» Я повторяю это каждую ночь. Это выходит само собой, но всякий раз основательно вздергивает меня. Ну чем не заклинание…
После я садился и думал о том, что все это ерунда, рекорды будут моими; сейчас я основательно загнан, все дело в этом — загнан…
Я писал со спокойной совестью. Мои опыты никого не обременяли, кроме семьи… Тут все несколько иначе. Я просто не уступаю себя. Во всяком случае, я хочу делать то, к чему стремился все годы, и хотя бы в этом быть самим собой.
Я бы мог печататься. Но за литературные подачки надо отказываться от права иметь душу. Тогда там — место общего пользования, урна для плевков. И уж какое тут мастерство. По нашему времени самое первое — это лозунги. Тут все одно к одному, масть к масти…
Верность назначению.
Что ж, наверное, это и есть судьба. Она, или как там еще называется, направляет мои шаги. Я ведь не зову беды, горе, усталости, боли…
Перед тем как лечь, иду к столу с рукописью. Я напряжен: не ошибся ли, в самом деле страницы удались? — весь день находился под этим ощущением.
Это действительно добротные страницы. Не напрасно стучала машинка…
Я люблю свою машинку, как живое, безропотно преданное существо. Для меня все предметы вокруг — живут. Если я ударяюсь о шкаф — непременно спрошу, зачем он это сделал. Мы здесь живем все вместе и должны уважать и беречь друг друга.
Я вчера опробовал настоящие веса, из тех, что дают не только надежды на осуществимость рекордов: усилия почти предельные, такие прожигают изнутри, кажется, прорастаешь изнутри неимоверной твердостью и жаром. Еще и теперь, спустя сутки, меня лихорадит. Вся работа на нервах. Не разбудишь нервы — не пойдет «железо», даже если наработаешь могучую форму. Это умение — быть бешеным и в то же время держать себя под контролем. За подобный опыт платишь почти всей спортивной жизнью.
Вчера все было в единстве с «железом», это очень приятное чувство. И в мышцах налит, но не усталостью, сила туда прихлынула, в рост идет мышца — хмелеешь от этого чувства. Стало быть, не просчитался с нагрузками, все верно. Если бы жил другой жизнью — никто даже не приблизился бы ко мне в силе… А ведь поутру, над рукописью, я сидел пустышкой. Тупое безразличие, хоть опейся кофе, но и то правда: все же отгрохал на машинке пять часов, и вон три пустые чашки кофе — в доказательство. Точно, вышел весь — потому и не пишется больше, сдох…