Стужа
Шрифт:
Я привстал — и приклад к плечу, крепко вжался. Барсук зверем тут же, сопит, вцепился в рукав, аж пальцы побелели. Шепчет:
— Веселятся, шкуры.
И понес матом, но шепотом, без голоса. И не шепот, а хрип.
Я и высадил магазин… Ну в самое место, где меня заячьим хвостиком прикупили.
И как хлестанет по брустверу — в аккурат по бойнице. Ноги сами просели. Выстрелы — вроде глушат, а кажется тишина обволакивает. В башке желтые кольца, искры. И тут же назад, в белый свет. Ровно вынырнул с глубины — и на самый грохот!
Визг,
Мы сидим — и не шелохнемся. Рожи боимся утереть, знай слизываем грязь помаленьку.
Это уже из пулемета, и, конечно, станкач — уж очень басовито!
Дрессирует нас немец. Кровь пускает и дрессирует!
— Ствол-то ледяной. — Старшина трогает самозарядку. — На сдачу кишка тонка? Это тебе не бабе засовывать.
У старшины алюминиевый стаканчик вроде чарочки. Водку отмерил — ну я и махнул.
— С вечера-то смотреть надо, — ворчит. — В потемках выстрел не утаишь, вот и примечай направления, а днем уж карауль. Обязательно рыло покажет. За всех и накажи!
В годах старшина: лет тридцать, факт. За спиной — карабин. Кавалерийский карабин. Мне бы такой. Металлические части в свежей смазке, вороненая сталь на заглядение. Новенький… А водка ударила! Почитай, сразу, с голода это. Все вокруг подобрело. Ну — хвост крючком, морда пятачком!
— Ты что, от немцев пряники ждешь? — ворчит. — Комбата убили. Взводных Павленкова, Тюрина — тоже наповал. Сенька Путимцев теперь у тебя взводный. Седов батальон принял. Лотарева — на роту. Эх, воины… За одно утро столько народу выбили… Расстегай ватник-то, Гудков. Чего жмешься, гимнастерку повыше. Не чешешься?
Старшина ворошит пальцами швы на моем обмундировании. Спасибо водке — жар по телу. И стрельба по линии вроде не такая жуткая. Не слабнешь, не теряешь сердца… Редкая стрельба… Ну и брюхо — гляжу и жалею себя. Завалилось, ровно у кобеля после свадьбы. Пупок узлом — и наружу… Да уж хороша свадьба! Тут кабы яйца не отшибли.
— Да нет, — говорю, — у меня вшей, старшина. Поди, еще заведутся. — У самого голос окреп с водки, не сипит и даже как бы басит, вполне взрослый голос, как есть мужской.
В самую жилу водка. Окопчик вроде породнее, свой окопчик, можно бедовать — стерплю. Первый раз ее трое суток расслабился, а то весь как камень. А и в самом деле: поднимутся в атаку — встречу. Они, чай, тоже из мяса и костей. Что-нибудь да отшибу…
Говорю:
— Гудков не подведет, старшина. Лоб зря не подставит. А уж маленько обвыкну…
— Вот-вот, лоб он не железный. Еще не воевали, а уже шестнадцать похоронок на роту. Куда лезете, мать вашу?! Давай котелок, Гудков, воды оставлю… Не пить сырую, не спасут от поноса. — Отлил из фляги и поучает. — Ты белой рожей в бойницу не лезь. Грязью намажься, а то воевать некому будет.
Ростом старшина мне до подбородка. Я ведь дюжий, под метр девяносто.
Спрашиваю:
— Где войну встретил, старшина?
— У Юхнова.
— В пехоте?
— Нет, с капитаном Старчаком.
— А кто он, капитан Старчак?
— Таких больше нет в нашей армии.
— Как так?
— Без него, Гудков, немцы свободно до Москвы, до самых до окраин, проперли бы без единого выстрела. Понял?
— Нет.
— На «нет» суда нет, Гудков. Больше не спрашивай, не скажу. Старчак в армии на особом положении… А лицо намажь, намажь…
Рукава ватника отжал, на пальцы смотрю. От сырости что ли: толстые, вроде опухли. Во рту — сухота, горечь. Потянулся за куревом — и запрет вспомнил. Выпустил магазин по валику, под основание. Бойницы ведь там — должны быть… У нас шестнадцать, а они, что ж заговоренные, ни одного?! Такой расклад не признаю.
С поля опять пованивает. Барсук прав: где руку угадаешь, где ногу. Вытаивают покойнички…
И очередь по валику. Я сразу вниз. A-а… не понравилось! Так я вам еще. Выпрямился — и к бойнице. И вдолбил магазин под валик, пусть тоже под себя пускают и хари поганые не поднимают.
Глаза закрыл, а в глазах поле… руки, плечи, головы… Ну и жизнь сочинили люди…
Стараюсь в поле не глядеть. Патроны в магазин насовал. Ямку подле бойницы выскреб: пусть вода отстаивается. Котелок уже высадил. До чего ж сладкая у старшины вода! Да еще не остыла…
Водочка отпускает. Азарт к нулю, и зябну опять, топчусь горбуном в ячейке. Прикидываю, как выдержать здесь срок. Дождичек все по плащ-палатке шарит. Над немецкой стороной парок. Интересно, а как у них с харчами? Может, они с голода бесятся?.. Прикидываю расстояние: кинутся в атаку, а я?. Стрелять? Свалю одного, двух… В гранаты запал вставлю. Ну, успею бросить. А дальше — резать друг друга, колоть…
Руки дрожат. Куда там стрелять. Сел на ящик. Самозарядку прислонил к стене. Голову зажал в ладони и сижу. Так и заснул…
Унков собрал нас к себе через одного. Он у нас командир отделения. Дали тряпичный зеленый треугольник на петлицу — вот и младший сержант. Объясняет:
— Ленькино довольствие в общем котле, на всех пойдет.
В ячейке у Женьки два термоса, на ящике — каравай ситного. По стене, на корточках: Пашков, Малыгин, Шляпников и я. Второй номер Шляпникова у «максима», на всякий случай.
Унков в пайку тесаком тычет:
— Кому?
Малыгин называет.
Мне, как всегда, самый маленький кусок. Обидно.
Похлебки по полкотелка на брата: жижица, в ней тонюсенькие два-три ломтика копченой колбасы, волокна развареной капусты. Котелок — один на двоих. Ложка — у каждого за обмоткой. Кружка — тоже на двоих. За счет убитых всем наказали обзавестись кружками и котелками. Я уже владею Ленькиной кружкой.
— Самозарядка у Васильева отказала, — говорит Унков. — Для СВТ шомпол у Путимцева, покуда один на всех. Завтра на всех раздадут. Винтовки наши из ремонта, разукомплектованы.