Стужа

Власов Юрий Петрович

Дрожу, лицо ладонями глажу. Эх, Миша, Миша… Вот таким мешком остаться в поле, как вот тот труп на ничейке… Руки трясутся. В жару весь. Чего тянут?! Уж поскорей бы! Чего тянут, чего?!.. Ящики составил, так сподручней из траншеи, на один мах. Нужно — не нужно — патроны в цинке уложил. Вроде занят, посвободней узел на душе…

Красноармейская книжка в порядке. Комсомольский билет развернул — вкладыш! Под ракетами каждую буковку читаю. Материнская рука: «Живой в помощи Вышнего, в крови Бога Небесного водворится…»

Документы сложил, спрятал.

Молитву поцеловал: мамины слова.

Ночь уже свой остаток выбирает. Утро синевой находит.

Зырю по сторонам, винтовку горячу ладошкой. Жаркий я. Не мог согреться, а тут ровно топка. Пышет от меня, аж расстегнулся. Эх, жизнь, жизнь… Все пытаюсь отгадать себя на ничейке: пронесет ли?.. Эх, кабы у меня крылья. Лег бы на воздух — и ни пуль, ни расшибленных в мясо ребят, только воздух, тишина и заря по кромке земли…

— Мама, — шепчу, — мамочка…

Плачу, на колени опустился.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Светло уже, берет свое утро. Часов во взводе — у двоих-троих. Привыкли по свету определяться.

Софроныч наливает в алюминиевый стаканчик наркомовское благословение — струйка тоненькая, белая и уж такая звонкая!

Преданно так зырю, — может, раздобреют, подставляю Ленькину кружку, а чего не плеснуть больше, казенная ведь.

Он меня по плечу похлопывает. Я даже пролил маненько. Софроныч хоть и сухой сам, а, видать, большой нутряной силы и цепкости.

— Давай, Гудков, мне всех надо успеть обойти. В атаку сейчас. Глянь, развиднелось.

Я и махнул. И вроде это вода — ну совсем не ударила, а ведь двойная норма!

— Может еще плеснешь? — Сам трясусь от слова этого — «атака».

— Нет, Гудков. — А сам губы покусывает, глаза на бруствер сузил, знай гуляют желваки. Небось тоже «очко» играет. Кожа на лице тонкая, бледная, почти прозрачная. Побриться успел, хрен сопатый. Дымом греется, шилом бреется. Он-то выживет, ему не бежать по ничейке.

Уговариваю:

— Пить до дна — не видать добра. Еще, а?..

А он прячет стаканчик в карман, сучье вымя!

Я ему:

— У тебя ж водяры — залейся. Сколько убитых не получают. Чего жмешь, я, может, последний раз с человеком разговариваю, а ты…

— Дурень ты, Гудков. Разве ж жалко. Нельзя. Не так будешь видеть, а это ведь бой, голова у тебя одна.

И зашлепал с бидоном к Барсуку, карабинчик за спиной, не расстается, ишь приголубил; приклад вниз, подсумочки на ремне. Не старшина, а выставка, плакат.

Стою, пальцы облизываю. Зря не дал, еще бы полкружки — это уж точно, ноги сами понесут. Уж как увереннее после водки. Куды тут без нее, родимой… А сам зырю, зырю на полосу. Всего двести шагов!

Наши! Артподготовка! С шумом прошли снаряды. Поди, батарейными залпами кроют. И тут же всплески над немецкими позициями: багровые, чистые, четкие. И каждый — ну будто перекормлен огнем, так сверкнет!.. Разок-другой обожгут землю — и в сторону. После них минометные разрывы и не углядишь: немного дыма и грязцы. И слышу: пулеметы

от нас шьют. Значит, команда такая.

С бревешек в лицо — брызги. Земля вздрагивает. Осколки! Мать твою, свои же убьют!.. Осколок в тыльный бруствер, за спиной, ткнулся и шипит. Ну и разброс: своих поколечат!.. Над землей дым, пыль, хоть и мокро и пыль вроде ни при чем. Свет сразу сумрачный. Ничейка чадит. Я приглох. Рот разеваю, вздрагиваю. Тут кабы в штаны не пустить.

А от немцев такой ответ — будто и не их гвоздят. Что же это?!.. Да здесь встать и целым остаться — как повезет! Да роем трассирующие! Ору:

— Что ж ты мне водки пожалел, хрен сопатый?!

А сам тесак к самозарядке прилаживаю. Зырю: не забыл ли чего. Тут как ракеты — вон из траншеи! Что дальше — не знаю, а уж это за мной. Должен сделать! Обязательно! Меня к стенке за трусость не поставят.

Пуль за грохотом не слыхать. Если совсем близко, жикнет коротко, зло. А я уж и не хоронюсь. На кой, если сейчас в рост побегу?!.. Воздух дымный, колючий — и на стенку меня! Валюсь на дно траншеи, ноги вроде не мои, и краем глаза замечаю, как сквозь пелену: пухнет земля, пухнет — и вся на комья с водой вперемешку! И задолбили — жестокие, еще не оттаявшие, а после — жижей по горбу и за шиворот. Комья увесистые, но ударов не слышу. Только руками башку защищаю. Сам себе чужой, как бы обесчувствовал.

Лежу и смотрю. Земля на обшивку наперла, жирно лезет, сваливается. Горючкой пованивает, серой: и вторая бутылка, видать, кокнулась. Дышу громко, со стоном. Рот в дерьме разном, потихоньку отплевываюсь — ну полные щеки. На груди, животе, ногах — земля, и вроде живая: медленно расползается. Грязь по лицу скатывается. Встать силюсь, а нет мочи. Гадаю: «Оторвало ноги али нет?» Не чувствую себя. Еле моргаю: веки пудовые, давят на глаза. По башке — звон. Может, помираю?..

Ладонь достал и тихонько сожму… разожму… и соображаю: немцы отвечать стали, их артиллерия… Земля отходит дымом, кисло разит, горько. Сердце — наперегонки в груди. Ну дает! Ровно сдвинули его, и каждый заворот его слышу… Руками — за доску: нет, не поднимусь. Задыхаюсь, в коленях упора нет. Зырю: патроны из цинок — мусором вокруг, вязнут, тонут в жиже. Эх, жаль добро… Дым стелется… Кашляю… До того приторно — в задых. Разгребаю себя, тужусь: зацепиться-то не за что. Хошь за волосы себя тащи. Вот те номер: бойницу запрудило, ящики, барахло — под грязью. Сколько ее! А она тестом плывет, плывет…

На винтовку уперся — ан стою! Соображаю худо. Нетвердо стою, качаюсь — ну огрело! И ни чем-то, а воздухом! Так и душа вон… кони вороные!.. Муть в глазах… И одна мысль беспокоит, огнем режет сознание: все побегут — и я должен, а как?! Качаюсь, поскуливаю, утираю кровь… рот это… слюна сама течет, подбородок скользкий… Не могу, не имею права отстать, со всеми должен. Тужусь, упираюсь: куда сила делась?.. Взрывы землю рвут, а я стою, не хоронюсь. Осколки визжат, скрежещут, воют. Грязь хлещет, долбит. Жмурюсь. Дышу на крик. Руки дрожат.