Стужа

Власов Юрий Петрович

— К обеду. — Дед Иван переламывает ружье, — вышвыривая гильзы. — На бой не жалуюсь.

Безногий резво скачет:

— Сколько, Ваныч?

— Две.

— Чего две? — Худой не стаскивает с лица «заклепку». Лежит на спине все в той же расслабленности.

— Горлицы. Вкусные. — Дед Иван нашаривает одну из гильз, сдувает мусоринки, прячет в карман.

Я иду к птицам. На них горячее солнце и горячая кровь. Мякло никнут в ладони.

«Не клинит казна — вот и вкладывает патроны враз, — пытаюсь

воспроизвести я в памяти движения деда Ивана. — Выработалась казна». Не дает покоя скорость стрельбы. Я не поспел бы, а он старик!

— Сердито лупит, — говорит безногий на ружье, — Мне бы твои гляделки, Ваныч.

— Не собираюсь тоби дарыть.

Я прохожу мимо худого. Не видя меня, он бормочет из-под «заклепки»:

— Разжились на мясцо, — улыбается во все зубы. Они у него неожиданно белые и крупные.

— Дай Боже, улову! — крестился безногий. — Деньга будет.

— Надоив! — говорит дед Иван. — Надоив ты: все о грошах!

Я пробую волосы запястьем. Мне кажется, они плывут вместе с зноем. Потом оглядываюсь на безногого. С ногами это был бы статный и пригожий славянин, совсем без следов татарской крови.

— Ваныч, я ж с собой вожу треноги, хлопцы сварили, — говорит безногий. — А ты все сучья под распорки. Сгорят когда-нибудь, уроним посуду.

— На хрена попу гармонь, когда есть кадило. — Дед Иван вздергивает подбородок. — У мэнэ ны сгорять.

Дед Иван споро разделывает горлиц, а я все стремлюсь рассмотреть пламя. Какого же оно цвета?..

Я пропах мятой — странный запах у тех кустов.

— Поднови костер, — велит дед Иван.

3

Перепела отдают рыбой и раками — это из-за кастрюли. Дед Иван сгорбился над ней, скрестив ноги. Безногий примостился на боку, худой улегся на животе, выставив стаканчик. Дед Иван смахивает с ладоней ломтики лука и разматывает тельник — там бутыль литра на полтора. Сине взбалтывается жидкость: спирт.

— Не угодно ли прохладительного? — На лице безногого восторженность.

— Поваляемся в пиве и табаке, — с задушевностью заявляет дед Иван. — Вот теперь времечко не теснит. Это, братки, чин дня. — Он заботливо прижимает бутыль к животу: спирта в ней на одну треть, не больше.

— Праздничный благовест! — говорит на журчанье спирта безногий. — Эх, сводня ты, бутылка!

Худой почесывает щетину: «Где ж тут пиво? Пиво там, а городе, по бочкам».

— Тоби после мэнэ. — Дед Иван говорит мне так, потому что стаканчиков всего три.

— Не буду, — говорю я. Может быть, я и выпил бы, но от жары сам запах спирта или водки несносен. В этот момент я впервые ощущаю, как душно и голо в степи. Насколько хватает глаз, горячий воздух ломает очертания предметов. В этой неверности воздуха то пропадают, то возникают зыбкие силуэты птиц.

Они вспархивают над жнивьем — здесь воздух особенно изломан, — набирают высоту; изменяя направление, вдруг истаивают в бесцветном мареве.

— Нежные, — говорит дед Иван на кастрюлю.

Кастрюля раскалена, а пар над ней не заметен.

— А ты что ж насчет перепелов? — спрашивает безногий худого.

— Глазом-то беру, а нутро не принимает.

— Эх ты, щекотало! — подает голос дед Иван.

— С похмелья и обмилует «синий глаз». — Безногий растирает ладонями пот по шее.

— Не мясо из магазина, — одобрительно ворчит дед Иван. — Жуешь и соображаешь: чи кожаная обивка дивана, чи шо другое.

— Выпей, — предлагает мне безногий. — Живо обмилует.

— Не пью.

— Не пьет только Христос и телеграфный столб. — Безногий довольно мотает головой.

— Чай роспарэ, — «синий глаз» взбодрит, — с назиданием говорит дед Иван.

Прежде чем опрокинуть стаканчик, безногий с чувством выговаривает:

— Эх, «синий глаз», поцелуй хоть раз! — и выпячивает губы навстречу стаканчику.

— Пьянственная страсть у тоби до «синего глаза», — говорит дед Иван.

Безногий проглатывает спирт и радостно матерится. Худой подтягивается на локтях к кастрюле.

— Скучно ты жуешь, Ваныч. — Безногий шутливо морщится на спиртной дух, по-петушиному выгибает грудь. — Ах ты!.. Прибей его гвоздь!.. Подь ко мне, бутылка. Какая бокастая! Эх, осиротили мы тебя, отняли «синий глаз»…

— Худ зубами, хоть и свои, — говорит дед Иван. — Хлиб по жаре сохлый.

Одежда на нем проста и бедна, однако не неряшлива.

Все удобно и ловко на нем. И даже засученные штаны вроде уместны. Голени у него не старческие — без венозности и наростов: плотные, коричневые загаром, в шрамах, в белесых от солнца волосах. Руки в черных мозолях и трещинах, ногти обломанные, но сами руки сдобны силой и здоровьем. И грудь под рубашкой не дряблая. Я вижу игру коричневых наплывов мускулов у грудинной кости. На ногах у него не обычная по лету обувь, а войлочные тапочки, обшитые понизу кожей.

Теперь, после выпивки, все они приходят в движение, обильно потеют, говорят громко и нетерпеливо, и много улыбаются. Выпивка не портит выражение глаз деда Ивана. Они у него — со светом.

— …Ты человик чи зеркало? — обрывает дед Иван безногого. — Шо молвят, то и твое. Видьмедей в цирке подачкой воспитывают. А люди? Послаще кус — и нате зверя о двух ногах. На любое безобразие пригодный. — Порты у деда Ивана успели подсохнуть и холщево-светлы, почти белы. Я с любопытством слушаю. Неужто схожесть в мыслях передается с кровью? Ведь он не знает моих слов, а я не знал его — и все же наши слова очень близки. Что это?..