Стужа
Шрифт:
– Вот, много не клала, чтоб вам тяжело не было. Все-таки после болезни... Ну так береги вас Бог.
Они вышли из ворот и остановились на углу сарая. Уже совершенно стемнело. В белой сутеми лежала
– Ну, теточка, спасибо тебе!
– И тебе счастливо.
Он слегка обнял ее одной рукой и шатко ступил в снег. Потом, не оглядываясь, пошел возле кустарника, не очень ловко помогая себе палкой. Отойдя, вспомнил, что так и не спросил у тетки ее имя. Оглянулся, но возле сарая никого не увидел. Может, ушла, а может, стояла, невидимая, под черной стеной.
Он, не стесняясь, перекрестился. Наверно, впервые за войну. Даже смутился, потому что не крестился с детства. Ни парнем, ни тем более взрослым, когда работал в районе. Но чувствовал, что теперь было в самый раз – по крайней мере,
Он далековато уже отошел в ночи от сарая, впереди серели заснеженные заросли ольшаника, когда вдруг услышал какое-то движение сзади и обернулся. По его следам от сарая вприпрыжку бежал большой черный пес. Азевич остановился, поднял палку, но и пес тоже остановился. Не залаял – молча натопырил холку и ждал. Азевич негромко крикнул: «Пошел прочь!» – и замахнулся палкой. Пес не побежал, лишь злобно зарычал на него. Постояв немного, Азевич сделал несколько шагов к лесу, и пес также осторожно пошел по его следам.
«Что делать?» – растерянно думал Азевич. Убегать, спасаться или идти с этим в лес? Или застрелить его? Но стрелять было далековато, а близко пес не подходил – наверно, уже был научен. «Чтоб ты сдох, падла!» – подумал Азевич и достал наган.
С наганом на изготовку, то и дело оглядываясь, он нерешительно пошел к ольшанику. Сзади, не подбегая близко, то бежал, то останавливался Вурдулака. Чего-то ждал от человека.