Суд Линча
Шрифт:
«Молодец, что проверил, – одобрительно кивнул Самаруков и сделал шаг к Ледневу. – На такую дивчину здесь много проверялыщиков найдется. Так что, успевай поворачивайся. И как она, стойкая?» «Да так, – Леднев снова отступил назад, чувствуя новый приступ мигрени. Он поклялся себе больше никогда не пользоваться услугами Самарукова. – Не хватает ей ещё многого», – сказал Леднев, вкладывая в свои слова совсем иной смысл. «В этом можно помочь, – облизнулся Самаруков. – Нужно, чтобы с ней какой-нибудь актер старой школы поработал. Вплотную поработал. Отточил мастерство и все такое». «Ты, дядя Костя,
Головная боль постепенно прошла, но вместо неё появилась мучительная, тянущая пищевод и желудок изжога. Он вернулся в павильон, поцеловал Пантелеевой руку и произнес слова, идущие от сердца: «Честно говоря, Надя, вы превзошли все мои ожидания. Конечно, этот бармалей Самаруков дело испортил, насколько его вообще можно испортить. Но вы все спасли. Собственно, я уже знаю, что получится на пленке. Вы будущая „звезда“, и вам надо, – Леднев задумался на секунду о том, что же надо будущей „звезде“, но быстро нашелся, – восходить, восходить вам надо. На нашем небосклоне, вот что». «Знаете, эти комплименты я уже слышала, – сказала Пантелеева. – И именно от вас».
Головная боль и усталость прошли, настроение поднялось, он почувствовал в себе брожение жизненных сил, хотя изжога ещё настойчиво напоминала о себе. Леднев уже понимал, чем кончатся эти комплименты, эти долгие взгляды. Он ещё мог сказать себе «нет», мог остановиться, остановить самого себя и эту Надю. Но останавливаться не хотелось.
Он снял пиджак в прихожей, расслабил узел галстука, прошел в ванную, несколько секунд в раздумье постоял перед зеркалом, пустил воду, ополоснул лицо и руки.
– Ты уже вернулся? – голос Нади, доносившийся из комнаты, казался сонным.
– Я-то вернулся, – Леднев повесил галстук на полотенцесушитель, выправил из брюк и расстегнул рубашку. – Думал, ты ушла, – он наскоро вытер лицо и руки. Уходя утром на студию, он действительно не рассчитывал застать Надю в своей квартире, когда вернется.
– Ты разочарован, что я ещё здесь?
– Приятно удивлен, – соврал Леднев.
– Ты даже не поцеловал меня, когда уходил утром, – оказалось, Надя находится вовсе не в комнате. Она, надев его полосатый домашний халат, сидела на кухне за круглым столом и разглядывала свое отражение в большом хромированном кофейнике. – Можешь сейчас исправиться.
Ледневу пришлось наклониться и чмокнуть Надю в щеку. Пройдя в спальню, он бросил рубашку и брюки на кровать и выругался вполголоса. Могла бы, черт побери, сообразить, что и ему покой нужен. Однако Леднев не позволил своему раздражению перерасти в более серьезное чувство, успокоив себя той мыслью, что за все удовольствия нужно платить. Он знал, на что шел. Леднев вздохнул, переоделся в тренировочные брюки и безрукавку, причесался перед настенным зеркалом и вышел на кухню.
– Для меня тут остался глоток кофе? – он сел на стул, откинулся на спинку, вытянул под столом ноги.
– Целый кофейник, –
– Я хотел посмотреть, что ты можешь перед камерой, – сказал Леднев. – Что ты можешь и чего не можешь.
– Ну, и как? – Надя улыбнулась распутной улыбкой, улыбкой победительницы. – Дурачок, ты, наверное, думаешь, это я нарочно затащила тебя в постель?
– Я давно перестал думать о том, кто кого затащил в постель. Баба мужика или наоборот. Еще в молодости ранней перестал об этом думать. Во-первых, все это ерунда. Во-вторых, все это ерунда в квадрате.
– Из меня плохая обольстительница, – Надя улыбнулась. – Роли переменились. Это тебе важно лечь со мной. И вообще, хочешь – верь, хочешь – нет, но заранее я не планировала прыгать в твою кровать. Теперь тебе легче? И сам подумай, разве есть корыстные мотивы, когда уже все решено? Ты написал сценарий. Мой добрый друг Некрасов сказал, что даст денег, если ты его переработаешь. Ты что-то там исправил, что-то вычеркнул, вписал, не знаю. Короче, принес новый вариант Некрасову. И все. Стороны остались довольны друг другом.
– Да, это главное.
– Скажи, а это очень дорогое удовольствие снять фильм? – Надя придвинула стул ближе к Ледневу.
– Я передал твоему Некрасову смету. Он посмотрел на цифры и даже не поморщился. Я подумал, если случится перерасход, а перерасход непременно случится, он не станет меня сильно упрекать.
– Конечно, не станет, – Надя откинула за спину длинные пряди волос. – Об этом ты не волнуйся, это моя забота.
– Чем Некрасов занимается?
– Занимается тем, что финансирует бедных режиссеров. А ещё скальпы с людей снимает – это хобби. Скажи лучше, как прошла ваша последняя встреча?
– Посидели в ресторане при гольф клубе, я там первый раз оказался, – Леднев взял с тарелки бутерброд. – Поговорили на отвлеченные темы, посмотрели в окна. Чудный вид: излучина реки, церковь. Вот и все. В последнее время, сама знаешь, мне было не до творчества. Похороны. Просто заболел после них. Ничего, коррективы мы внесем по ходу дела, на съемочной площадке.
– Некрасов сказал: «Главное, чтобы сценарий нравился тебе, дорогая». Вот так.
– Ясно, – Леднев не смог скрыть своего разочарования. Он посчитал себя обиженным в лучших чувствах. – Все-таки сценарий не так уж плох. Очень странно получается: запускаться мне с фильмом или нет, быть ему или не быть, решаешь ты, человек бесконечно далекий от кинематографа. Странно. Решаешь ты, ну, и в какой то мере сам Некрасов, – в эту минуту Леднев ощутил себя старым и отставшим от жизни на целый век. – Странно.
– Что здесь странного? Лучше раскрой глаза, осмотрись вокруг и поменьше удивляйся.
– Свалилась ты на мою голову и ещё учишь. Откуда ты взялась, такая умная?
Выплывавшие из вечернего мрака лица людей, освещенные неестественным светом розовых ламп, напоминали Ледневу раскрашенные одним цветом карнавальные маски, скучные маски. Какая-то женщина, прикурив от зажигалки Леднева, загадочно улыбнулась и исчезла в темноте. И тут кто-то похлопал его по плечу.