Суд Линча
Шрифт:
– Почему ты все это не рассказал тогда, в автосалоне?
– Вы его ищете, того мужика? Вот и ищите. Ищите и найдите, а когда найдете – убейте. Для моего душевного спокойствия.
Мельников вышел из подъезда и взглянул на часы: дело к вечеру. Налетел ветер, подняв с земли серую пыль и мелкий песок. Мельников хотел закурить, но передумал. «Ну, поехали, старушка», – сказал он, обращаясь к машине. На сегодня осталось одно последнее дело, которое надо успеть сделать.
К дому Маргариты Владимировны Агафоновой он подъехал, когда первые белесые сумерки поменяли
Мельников, замерев на пороге, посмотрел в тусклое оконце между этажами, слушал чьи-то шаги внизу. Звякнули ключи, хлопнула дверь, и снова тишина. Откуда-то с улицы слышалась мелодия знакомой песенки и девичьи голоса, но вот исчезла и мелодия, и голоса. Мельников толкнул ладонью дверь и вошел в прихожую, чуть не споткнувшись о перевернутый табурет. Здесь было довольно темно, почти так же темно, как на лестнице. В большой комнате горела электрическая лампочка, и её свет достигал входной двери. Тошнотворный сладкий запах, который Мельников почувствовал ещё на лестнице, усилился. Достав из кармана носовой платок, он обернул указательный палец, и прикоснулся к кнопке выключателя. Под потолком вспыхнула стосвечовая лампочка без абажура на коротком шнуре.
В коридоре у стены на большом гвозде висела на веревке Маргарита Владимировна Агафонова. Ее сильно распухшие босые ноги едва касались пальцами пола. Мельникову на секунду показалось, что покойница дразнилась, показывая ему вылезший изо рта фиолетовый язык, смотрела вперед себя бесцветными немигающими глазами. Мельников шагнул к стене и отогнал ладонью муху с лица трупа. Он вгляделся в эти когда-то знакомые черты. Кровоподтек под левым глазом, ссадина на виске. На шее затянута скользящая петля, на верхнем конце веревки петелька, надетая на вбитый в стену гвоздь с кривой блестящей шляпкой.
– Обычная веревка, бельевая, – сказал вслух Мельников. В эту минуту ему хотелось услышать живую человеческую речь. – Худая она, килограммов пятьдесят пять. Если поднять труп, прижать к себе одной рукой, то другой рукой можно накинуть верхний конец веревки с петелькой на гвоздь. Остается отпустить тело, оно и повиснет. Но невысоко.
Мельников прошел в комнату. Пустая бутылка из-под водки, одна рюмка и какие-то объедки в тарелке на круглом столе под горящей лампочкой, рваная газета на полу. Кровать застелена светлым покрывалом в мелкую розочку. Он глянул на наручные часы, дальше задерживаться здесь нельзя. Мельников прошел в прихожую, потянул на себя дверь, держась за ручку через носовой платок.
Глава шестнадцатая
Леднев сидел на низкой деревянной скамье в углу частного атлетического зала «Белая комета». Полчаса назад он закончил тренировку и теперь, чувствуя приятную усталость и расслабленность мышц, разглядывал пустой в этот дневной час будничного дня атлетический зал, пил воду из горлышка
Леднев вытянул голые ноги, обутые в белые кроссовки, закрыв глаза, дышал ровно и глубоко. Он вдыхал запах прорезиненного пола, старых дерматиновых, набитых волосом матов, железа и пота. Эти запахи волновали, сердце билось быстрее, а на запястье в такт этим ударам пульсировала голубая жилка. Да, из таких «качалок» выросли все легендарные московские гангстеры и все легендарные московские сыщики. И ни одного кинорежиссера. Открыв глаза, Леднев поднялся на ноги. Мельников уже отложил гантели.
– Подожди, я тоже иду, – он встал и пошел вслед за Ледневым к дверям зала. – Что-то сегодня тяжело идет. Сегодня просто утонул в собственном поту. Видно, уже старость звонит дверь.
Раздевшись догола, Леднев вошел в кабинку душа, пустил воду и шагнул под горячий дождь.
– Хо-о-орошо, – крикнул он, перекрикивая голосом шум льющейся воды. – Как самочувствие?
– Ног под собой не чувствую, еле стою.
Выйдя из– под душа, Леднев взял банное полотенце, растерев им кожу на спине и груди докрасна. Не дожидаясь Мельникова, он прошел в раздевалку, хлюпая по кафельному полу резиновыми тапочками. Здесь он, вытащив из металлического шкафчика брюки и свежую сорочку, оделся, сложил в отдельные пакеты тапочки, использованное белье и полотенце. Достал из шкафчика двухлитровый термос. Чай оказался слишком крепким, вяжущим рот, с привкусом свежей мяты. Леднев сделал несколько небольших глотков, вздохнув от удовольствия, поставил стакан на стол, жалея, что не захватил с собой чего-нибудь съестного. Горячий парок поднимался над стаканом.
Леднев стал наблюдать, как Мельников, вернувшись из душевой, взвешивается и вытирает полотенцем голову перед прямоугольным зеркалом. Причесавшись на косой пробор, Мельников надел брюки от спортивного костюма и черную майку без рукавов, сел на скамью рядом с Ледневым и потянулся к термосу с чаем.
– Не хотел тебе задавать неприятные вопросы, – Леднев откашлялся.
– Спрашивай, – Мельников пожал плечами. – Что, во время твоего последнего визита на Старую площадь Чикин опять сказал обо мне какую-нибудь гадость?
– Дело не в Чикине, – сказал Леднев, – а во мне. Конечно, вся эта история быльем поросла. Но мне хотелось бы знать, почему тебя выгнали из милиции?
– А, вот ты о чем, – Мельников поморщился. – Если бы не Чикин, этого вопроса ты не задал. Но я готов ответить. Во-первых, об этом я уже говорил, из милиции меня не выгнали, я сам подал рапорт. Это разные вещи. Во-вторых, это моя любимая мозоль. Ты мог бы обращаться с ней бережнее.
Сейчас Леднев пожалел, что начал этот разговор. Спрашивать Мельникова, почему тот ушел из милиции, все равно, что спрашивать самого режиссера Леднева, почему не получился его последний фильм. Можно придумать сотни, даже две сотни объяснений, но ничего уже не исправить, не изменить. Мельников допил свой чай и вытер ладонью со лба мелкие капли испарины.