Суд
Шрифт:
Об этой их деятельности Лукьянчик не знал.
Договорились они и о том, что предпримет каждый из них, если другой попадет в беду. Сейчас Глинкину нужно тянуть время, дать возможность Сверчевскому решить, как повести борьбу за его спасение…
Пока же он слушал, как следователь Арсентьев читал ему заявление того учителишки Ромашкина.
— Ну, Семен Григорьевич, что скажем?
— Оговор, больше и говорить нечего.
— Не надоела вам эта канитель? — вытерев платком вспотевшее лицо, спросил следователь, пододвигая к себе протокол допроса, начатого
— Для вас, конечно, это канитель, а для меня судьба… — Глинкин помолчал и продолжал: — И что говорить? Вот этот ваш учитель Ромашкин попросил на приеме понравившуюся ему квартиру, и я ему дал ее. Так это только о том и говорит, что в исполкоме внимательно относятся к просьбам трудящихся. Проверьте. А главное — не брал я у него денег, и у вас нет и не может быть свидетелей доказать что-то другое.
— Ну, а если мы вот в этой вашей, найденной у вас при обыске записной книжечке расшифруем все ваши хитрые пометочки с цифрами? Что тогда? Кстати, время, когда вы получили взятку у Ромашкина, совпадает с пометкой в вашей книжечке, и здесь стоит цифра «двести». Как вы это объясните?
— Я скажу, что расшифровано неправильно, а так, как нужно следствию, — он кивнул на свою записную книжку. — Мало ли по какой фантазии и о чем я делал эти условные записи.
— Ладно, о книжечке в свой час. Значит, от дачи показаний отказываетесь? Запишем… Подследственный Глинкин давать показания отказался. Подпишите. Вот здесь. Спаибо.
Арсентьев вызвал конвой. Пришла молодая беловолосая женщина, выводная следственного изолятора, и увела Глинкина. Уже в дверях он обернулся:
— Я понимаю, Дмитрий Сергеевич, как вам досадно и обидно, но пока, — он подчеркнул «пока», — иначе вести себя не могу. Привет.
«Почему сказано это „пока“? Что будет за этим „пока“?» — задумался Арсентьев… Так или иначе долго ждать нельзя, его нужно этапировать в Брянск, где займутся старыми его делами.
Войдя в дом с налаженной комфортной жизнью, Горяев целыми вечерами просиживал у телевизора. Смотрел главным образом футбольные матчи да разве еще эстрадные концерты, когда перед ним, как на демонстрации мод, сменялись красивые, сосущие микрофон девицы и песни с одним и тем же сюжетом — «Ты пришел, ты ушел»… Служба — дом. Дом — служба. Сегодня как вчера. Завтра как сегодня. Образовался своеобразный ритм жизни, который укачивал его все сильнее, уводя все дальше от давно чуждой ему суетной жизни.
На работе в министерстве он держался подчеркнуто обособленно. Однако это еще не означало независимость. Рядом был начальник отдела, был еще старший инженер, в группе которого Горяев работал и с которым он вынужден был общаться каждый день. Но он скоро понял — общение может быть чисто условным: приказано — сделано, и до свидания.
Так он и работал — ровно, хорошо, получал благодарности и премии и ни о чем более не помышлял. Женитьба внесла в его личную жизнь спокойный ритм и ощущение прочности его положения.
Из этой жизни он однажды шагнет в преступление и сделает это совершенно спокойно, ибо и
Только однажды его обдало холодным ветром…
Случилось это почти два года назад. Его тестю Семену Николаевичу Невельскому был объявлен выговор за срыв каких-то плановых сроков на стройке, и он был вызван в Москву для объяснений. В семье ничего об этом не знали. Он явился домой на рассвете, его привел громадный дядька в брезентовой куртке и болотных сапогах. Семен Николаевич был пьяненький, глупо подмигивал выбежавшим в переднюю жене, дочери и зятю, тихо хихикал, и лицо его кривилось в дурацкой ухмылке.
Евгений Максимович смотрел на тестя и тихо смеялся.
Впервые он увидел его таким живым и симпатичным, способным на мужские проказы и будто забывшим о своих бетономешалках. А Невельской тоже смотрел на него не как всегда, а с тревогой.
— Соболезную тебе, Евгений, — вдруг сказал он трезво и печально. — Ничего подобного ты пережить не можешь — ни выговора получить, ни напиться с досады иль с горя. Ты как лабораторная мышь — в отличие от обыкновенной, попадаешь в беды чисто искусственные и кушаешь по звонку, неприятности тебе как бы прививают… А я каждый день могу схватить горячую беду своими собственными голыми руками, — он тяжело и протяжно вздохнул. — Ну что ж, нравится тебе, живи так, с единственной реальной опасностью, что по дороге на дачу колесо в «Волге» спустит. Но я бы так жить не смог… — он умолк, резко встряхнул головой и тронул виновато руку зятя: — Лишнего я наговорил… Извини.
— Вы сказали правду, — тихо ответил Евгений Максимович. Он хотел уйти, но Семен Николаевич удержал его за руку.
— Если сейчас ты сказал искренне, не все пропало, Женя. Знаешь, что меня тревожит — на работе тебя хвалят. Очень хвалят, но как-то неконкретно. У меня дружок в вашей коллегии… Но я тебе посоветую для начала: будь бдителен к похвалам и к хвалящим. А еще лучше… — он рассмеялся, — давайте-ка вместе с Наташкой ко мне… — Он помолчал. — Знаю, что не поедете, знаю, — и вдруг заключил со злостью и болью: — Вы оба домашние животные!
Через час он улетел на свою стройку. А Горяев вместе с Наташей поехал на службу.
Вел машину молча — все-таки последние слова тестя его задели.
— Ой, папка мой… — рассмеялась воспоминанию Наташа. — За всю нашу жизнь я таким пьяным его не видела.
Евгений Максимович молчал.
— Что с тобой? — почувствовала неладное Наташа. — Не с той ноги встал?
— Сегодня утром я говорил с твоим отцом, знаешь, как он назвал нас с тобой? Домашние животные.
— Аааа, догадываюсь… — Лицо Наташи стало суровым, и она неподвижно смотрела вперед. — Он и мне это говорил, и уже не раз. Он же искренне убежден, что все стоящие люди должны работать на его стройке, если не хотят захлебнуться в мещанстве. Не думала я, что ты такой чувствительный к подобной романтике.
Он уже сворачивал к министерству и не ответил.
Именно в этот же день на работе произошло событие, которое сильно его встряхнуло и помогло забыть злые укоры тестя…