Судак
Шрифт:
Когда же до исходного для броска рубежа осталось каких-нибудь десять-пятнадцать метров, до слуха Ильина донеслась чья-то речь. Ее услышали все: движение разом прекратилось. Кошубаров прижался к земле и застыл.
Говорили немцы. Говорили вполголоса, но без всякой опаски, – они не подозревали, что противник может оказаться так близко.
Ильин напряг слух.
– Сколько там осталось? – донеслась сверху, чуть-чуть слева, гортанная немецкая речь.
– Штук десять, – ответил кто-то справа.
– А у Хельмута?
– У Хельмута не знаю. Штук
Немного погодя донесся и третий голос:
– Кончили первый ряд?
– Кончаем, – ответили справа. – Минут через пять кончим.
«Минируют… – мелькнуло у Ильина в голове. – Вот черт…» Он подполз к Кошубарову и в темноте нащупал его руку. На часах было четверть второго. Неужели так мало ползли?
– Минируют, сволочи… – еле слышно выругался Кошубаров; он тоже понял или догадался, о чем говорили немцы. – Что будем делать?
– Что будем делать?
Ильин впервые понял, вернее даже не понял, а почувствовал, что сейчас именно от него, а не от кого-либо другого зависит все дальнейшее. От того, как быстро он сообразит, и от того, как быстро принятое решение будет осуществлено, зависит не только его жизнь – как ни странно, сейчас он меньше всего думал о ней, – а жизнь двадцати человек, устами Кошубарова спросивших его: «Что будем делать?» От этого зависит успех всей операции. Там, в лесу, у комбата, и позже, когда они с Сергеевым собирались, он ловил себя на том, что больше всего ему хочется не подкачать, показать всем: Вергасову, Коновалову, майору Филиппову и даже милому, трогательному Сергееву, что вот он – шляпа, мямля, а тоже может кое-что делать. Детская черта, но что поделаешь, она была и проявилась у него здесь, на фронте, как невольный ответ на отношение к нему окружающих. Однако теперь, на склоне высотки, которую ему, лейтенанту Ильину, поручено было захватить, он и не думал об этом.
Он ощущал на себе взгляд Кошубарова и еще двадцати лежащих рядом с ним человек, понимал, что они с Сергеевым плохо условились, чего-то не учли, что-то прошляпили, понимал, что задача таким образом значительно усложнилась, но также понимал и то, что оправданием это служить не может. Приказано захватить высотку, и он должен ее захватить.
Он опять посмотрел на часы. Двадцать три минуты второго. Осталось двадцать две минуты… Он мысленно представил себе карту предполагаемой немецкой обороны, которую показывал в лесу Вергасов. Белый кружок от фонаря, коричневые горизонтали, двигающийся по ним палец. В кружке – высотка, слева овраг, справа нечто вроде ложбинки и за ней пологий длинный подъем. Высотка стоит как прыщ. Надо ее обогнуть и, пока не поздно, в условленный с Сергеевым час, ударить по немцам с тыла. Это единственный выход… Ударить с тыла.
– Хельмут. Алло, Хельмут! – донеслось сверху.
Ильин вздрогнул и зашептал Кошубарову:
– Пошли вправо. Ударим с тыла. Осталось двадцать минут.
Кошубаров энергично закивал головой и пополз. Гребень высотки остался слева.
– 8 –
– Ну,
Коновалов подсел на корточки к Вергасову и пощекотал ему травинкой ухо.
– Рано еще. А ты чего не спишь?
– Не спится.
– Волнуешься?
– Что мне волноваться?
– Врешь, волнуешься. Я вот волнуюсь. – Вергасов сел и почесался, муравьи не давали покоя. – Черт его знает, может и вправду не надо было посылать.
– Я ж говорил.
– Говорил, говорил… Все вы только говорите. – Вергасов поймал муравья и со злобой втоптал его каблуком в землю. – Командиры называется. Никогда ничего поручить нельзя. Все комбат сам должен делать, за всех отдуваться.
Вергасов встал.
– Пойди узнай, нет ли связного?
Коновалов отошел и почти сразу же вернулся. Связного не было. Вергасов посмотрел на часы – семь минут третьего – и пошел к опушке. Как будто немного посветлело, но высоты еще не было видно. Стояла тишина, чуть-чуть только шумели верхушки деревьев. Со стороны немцев не доносилось ни звука. Вергасов постоял несколько минут и пошел назад. Коновалов лежал на шинели и курил в кулак.
– Ну?
– Что ну? Сам не видишь, что ли? Третий час, а от него ни звука.
С опушки донесся хруст веток, словно кто-то ломал кусты.
– Кто идет? – окликнул часовой.
– Свои. Лещилин со второй роты. Где комбат?
– Здесь, здесь, – приглушенно крикнул Вергасов. – Давай сюда.
Подошел запыхавшийся боец.
– Взяли сопку?
– Нет еще. Вам записка от лейтенанта Ильина.
– Сопка мне нужна, а не записка. Записки еще пишет. – Вергасов выругался. – Ну, чего ты там возишься? Коновалов, посвети-ка.
В записке, написанной крупным кривым почерком с налезающими друг на друга словами, – писалась она второпях и в темноте, – было сказано:
«Поймал языка. Выяснилось, что важнее захватить не 103,2, а следующую за ней. 103,2 блокирую. Захватываю следующую. Ильин.»
– Видал? – Вергасов затряс листком перед носом Коновалова. – Видал? Ему приказано взять сопку, взять, а он… «блокирую», понимаешь ли!
Вергасов скомкал листок и швырнул его наземь.
– Важнее другую брать… Он знает… Тоже полководец нашелся. И дернул меня черт посылать его. – Вергасов круто повернулся к бойцу. – Что это еще за сопка? Ты видел ее?
– Ага.
– Ты не агакай, а отвечай толком. Что это за сопка?
– Так за первой другая, поменьше.
– Ну?
– Лейтенант Ильин и решили ее взять…
– А кто ему разрешил? Кто разрешил, спрашивается? Кто? Русским языком было сказано – 103,2, а он…
– Так мы ж на мины напоролись, – оправдываясь, сказал боец.
– Какие там еще мины?
– Да фрицы ставили. Мы полезли, а они как раз ставят.
– Ну?
– Вот лейтенант Ильин и решили обойти их, с тыла ударить. А там как раз фриц связь тянул. В ложбинке, между большой и малой сопкой. Совсем случайно напоролись. Так он, этот самый фриц, сказал, что на той сопке оборону их солдаты роют…