Судьба
Шрифт:
Слова эта растрогали Майю: «Такой же заботливый, как отец», — подумала она.
— Ешь, ешь, я сыта.
Семенчик взял вторую чашку, налил чаю. Майя отобрала у сына чайник, придвинула к себе чашку.
— Где же ты, сынок, был целых два года? Что ел? В чем ходил?
Не сводя с матери любящих глаз, сын подумал о том, сколько разных событий произошло в его жизни за эти два года: типография, приход белогвардейцев, побег в Кильдемцы, встреча с вислогубым Федоркой у купца Иннокентия, снова побег, после которого долго скрывался в Намцах. «Рассказать обо всем? Нет, не буду. Услышит, расстроится, да и волноваться
— Всякое мама, бывает, когда не на печке сидишь, — уклончиво ответил Семенчик.
— Ты совсем еще ребенок. Зачем же уходить, куда глаза глядят? И я бы за тобой присмотрела. Как ни тяжело нам бывало, а голодные не сидели!..
Семенчику не надо было напоминать, как мать из кожи лезла, чтобы обуть, одеть и накормить сына. Сама не доедала и не допивала, ходила чуть ли не в лохмотьях, только бы ее дитяти было не холодно и не голодно. Потом отдала сына в школу. Как она радовалась! Вырастет сын грамотеем, человеком станет! Каково ей было, когда он уехал, оставил ее одну?..
И все же Семенчик не жалел, что уехал с красными, хлебнул горя, познал радость борьбы и победы. Он знал, кто и за что сослал отца на каторгу. Мог ли Семенчик после этого держаться за юбку матери, когда другие сражались против богачей? Хорош бы он был, сидя в стороне и равнодушно наблюдая, как Шараповы и Шалаевы сосут из бедняков кровь. Нет, надо ломать и крушить старые порядки, строить новую жизнь!
Черные, густые тучи заволокли уже все небо. Шальной ветер нагибал к земле деревья, вихрил пыль…
— Как живут Шараповы? — спросил Семенчик.
— Живут, — ответила Майя. — А чего им не жить? В последнее время немного приутихли.
— А Шалаев?
— Нет Шалаева в Маче. Ушел с отрядом Гордеева. Говорят, будто убили Шалаева красные. Давно пора. Вот уж душегуб, вот уж где изверг!..
— Шарапов-то не оплакивает побратима?
— Что ты! Станет такой кого-то оплакивать! Рад, что компаньон богу душу отдал. Теперь все богатство прибрал к своим рукам.
— По-прежнему дерет с людей по три шкуры?
— Да нет, как прогнали Колчака, немного присмирел.
— Притаился. Шарапова, что ли, не знаешь?
Сказано это было таким тоном, что Майя тревожно посмотрела на сына: до чего же он переменился — и речь, и взгляд, как у сильного, уверенного в себе мужчины.
— Какие же у тебя, сынок, дела в Маче? — стараясь не выдать нетерпения, спросила она.
— Прислан я сюда, мама, комиссаром. Буду устанавливать новую власть.
— Какую власть?
— Советскую, мама.
— Комиссаром? — Майя уже слышала это слово, но не знала, что оно означает. Почувствовала материнским сердцем: высоко взлетел ее сын. — Это вроде губернатора?
Семенчик засмеялся:
— Что ты, мама! Какой же я губернатор. Комиссар я, советский… Выше губернатора.
Майя всплеснула руками:
— Выше?..
— Установим в Маче и в прибрежных деревнях Советскую власть, и я уеду.
— Ты, наверно, устал, сынок. Дай-ка разберу постель.
— Да ведь сейчас день!
— Ничего, отдохни с дороги. Небось не спал ночью. Да у тебя глаза слипаются!
Майя постелила сыну на ороне, и он вскоре крепко заснул. Сама же она присела рядом, у изголовья, не отрывая взгляда от дорогого лица. Всю ночь накануне Майя не сомкнула век. Ни свет ни заря
Любуясь спящим сыном, Майя вспомнила, как, бродя однажды по лесу в поисках пропавшей коровы, встретила своего суженого, как потом сбежала от богатых родителей в Намцы и стала вместе с мужем батрачить у улусного головы Яковлева. Чистила хотоны, мерзла, голодала, терпела унижения… Потом Кильдемцы, щемящая тоска по родной елани [24] , по матери. Жива ли она еще, милая? Ждет ли свою непутевую дочь? На крыльях бы полетела в родные места, припала к материнской груди!.. «Подожди еще немного, бедненькая моя. Установим тут Советскую власть и приедем к тебе с внуком. Вот он какой большой вырос», — подумала она с гордостью.
24
Елань — обширная лесная прогалина с отдельной усадьбой.
На лбу Семенчика выступили капельки пота.
«Душно», — догадалась Майя и распахнула дверь.
Ветер утих. Из сгрудившихся черных туч вот-вот хлынет дождь. Яркая молния прорезала полумрак, послышался шум приближающегося ливня. Загрохотал гром.
Назойливая муха то и дело садилась Семенчику на лицо. Взяв полотенце, Майя выгнала ее наружу и прикрыла дверь, опасаясь, что разбушевавшаяся непогода разбудит сына.
Сверкающие огненные, зигзаги за окном вспарывали черноту туч, раскатисто рокотал гром. Где-то совсем рядом молния ударила в дерево. От сильного треска, казалось, все вокруг содрогнулось. По сухой земле забарабанили крупные капли, потом дождь хлынул как из ведра. Измученная бессонной ночью, Майя положила голову на подушку и задремала.
Как только дождь перестал, Майя очнулась, распахнула дверь, чтобы проветрить помещение. Семенчик по-прежнему крепко спал, по-детски посапывая носом.
Майя снова села у изголовья сына. Наконец-то он рядом, ее Семенчик, ее отрада. Если бы знал сын, сколько ночей не спала мать, когда он уехал с красными. Тут еще вскоре вошел в село отряд белогвардейского офицера Гордеева. Натерпелась она тогда страху! Ревком, который, кстати, почти бездействовал, был арестован. Старика Юшмина посадили на прежнее место — волостным старостой. Урядник Петухов опять надел мундир и стал чинить суд и расправу, купцы Шарапов и Шалаев подняли головы, пуще прежнего обижали народ.
Щеголеватый, белокурый Гордеев остановился у Шалаева. На второй день по указке Шарапова к предводителю белогвардейцев привели Майю.
Гордеев сидел с хозяином дома в гостиной и пил вино.
— С кем имею честь? — насмешливо спросил офицер, оглядывая Майю с ног до головы. Нет, вид этой женщины решительно не располагает к приятной беседе: лицо осунувшееся, бледное, глаза испуганные и старовата.
— Мать большевика, — почтительно пояснил Шалаев, наполняя бокал постояльца. — Ее сын ушел с красными. А муж еще при государе осужден на каторгу. Бунтовал в Бодайбо…