Судьба
Шрифт:
Аркадий Романович уже кончил читать стихотворение, а в доме все еще стояла тишина. Слышно только было, как на стене тикали потемневшие как сажа часы: тик-так, тик-так…
— Вот я и старался, в меру своих сил, сеять разумное, доброе, вечное. — Эхов по-отцовски обнял Майю за плечи.
Майя пригляделась к Аркадию Романовичу и увидела, что он далеко еще не старик.
— А насчет суда вы не обольщайтесь, — сказал Эхов, узнав, что Майе и Яковлеву велено явиться через три дня. — Ваше дело непременно отложат, повод всегда найдется, а то
Иван Семенович был оптимистом и не принял всерьез слова Эхова. Но зато как он был огорчен и огорошен, когда они с Майей пошли в суд и им сказали, что ввиду неявки ответчика судебное заседание откладывается. Иван Семенович пробовал возмущаться, требовал назначить новый срок и без оттяжек.
— Мы вас вызовем повестками. — Судья был невозмутим.
— Когда?
Судья пожал плечами:
— Думаю, что скоро.
Новая повестка пришла в Кидьлдемцы с опозданием на два дня.
— Почему так поздно привезли? — спросила Майя у рассыльного.
— Мне господин судья дал ее только сегодня… Откуда мне знать?.. — ответил рассыльный.
Судья набросился на Майю, когда она пришла к нему: почему она не явилась вовремя, и даже не стал слушать объяснений.
Федор и Майя продолжали жить у Иннокентия, работая у него так же, как и раньше. По деревне пошли слухи, будто какой-то мужчина из Якутска, — имелся в виду Иван Семенович, — Хочет отбить жену у Федора и жениться на ней. Говорили, будто и купец Иннокентий вступил с батрачкой в связь и тоже ждет не дождется, когда умрет его старуха, чтобы жениться на Майе.
Слухи эти распространяла соседка Иннокентия Барыылаах Марфа, женщина легкого поведения, хотя и замужняя. Муж ее, Семен, горький пьяница и картежник, никогда не сидел дома, шатался по деревне в поисках собутыльников. Семен был немного грамотный и мог кое-как объяснятся по-русски.
Майя часто выговаривала Марфе за ее бесшабашную жизнь, и та, видимо, обижалась. И чтобы внушить людям, что она не хуже других, стала чернить Майю.
Служи докатились до Иннокентия и до Майи с Федором.
— На чужой роток не накинешь платок, — сказала Майя с досадой.
— Подумайте, как нам быть дальше. Хотите — нанимайтесь к другим, хотите — оставайтесь у меня. Я разговоров этих не боюсь, а вы — не знаю. Мы со старухой привыкли к вам, привязались к Семенчику и не хотели бы с вами расставаться.
Федор и Майя не стали говорить хозяину, что они уже ищут людей, которые согласились бы пустить их на квартиру.
Пустила их к себе жить одинокая старуха Матрена. Она несколько лет назад похоронила мужа и жила теперь одна. Матрена с радостью приняла к себе в дом квартирантов.
Иннокентий отдал Федору заработанный скот и выделил сена. За сено Федор должен был отвезти груз в Мачу и там сдать. Хотя Федор и съехал из дома купца, но не освободился от него.
Однажды вечером Майя пошла к озеру за водой. Возвращаясь с полными ведрами, она встретила Марфу.
— Майя, слышала, что
— Пусть болтают, поговорят и перестанут. — Майя даже не обернулась.
— Ты чего сидишь-то взаперти, как невольница? — не отставала Марфа. — Пойдем сегодня на вечеринку. Познакомлю с красивыми парнями… Да я бы на твоем месте, с такой наружностью, не терялась бы. Переехала бы жить в город и сводила бы с ума молодых холостяков…
Майя ускорила шаг, оставив на улице привязчивую соседку.
А спустя несколько дней Майя услышала на улице истошный крик на всю деревню. Она выбежала за ворота и увидела Марфу, с криком бегущую по улице. Волосы у нее были распущены, руки подняты вверх.
— Марфа, что случилось? — спросила у нее Майя.
— Ой, Майя, поколола я свои золотые яйца, — запричитала Марфа. — Вся жизнь пошла прахом! Ой, несчастная!..
— Да ты скажи толком! — остановила ее Майя.
— Деточки мои!.. Они опрокинули на себя кипящий чайник и сварились заживо!.. Ой, горюшко мое, что ж мне теперь делать?!.
Майя обомлела. Гибель детей, обваренных кипятком, ее потрясла. Она взяла Марфу под руку и повела домой.
В доме, возле печки, на спине лежали два малыша и орали благим матом. Майя подняла их, посадила на орон. У мальчиков были сильные ожоги на руках и животе.
Марфа опять завопила не своим голосом и выбежала на улицу.
Майя сняла с ребят одежду и смазала волдыри маслом. Дети перестали плакать.
Услышав, что в доме стало тихо, Марфа вернулась и рассыпалась в благодарностях:
— Майя, ты спасла моих детей от смерти, я никогда этого не забуду!
Яковлев не скупился на взятки, потому суд все время откладывался. Но репутация улусного головы была подмочена, и поговаривали, что его не изберут в следующие выборы. Тем не менее Яковлев сохранял спокойствие, лишний раз убедившись в силе денег, и ходил петухом. Правда, он не думал о том, до каких же пор будет умасливать судью, будучи уверенным, что денег у него хватит.
Федорке, сыну Яковлева, должно быть, наскучило жить в доме на положении шаловливого недоросля, и он пристрастился к картежной игре. Играл Федорка на деньги, если не было денег, — на скот. Иногда за ночь проигрывал десять коров. Богатство Яковлева убывало, как вода из дырявой посудины.
Яковлев взъярился и набросился на Федорку с бранью, но на защиту сына встала Авдотья:
— Не трогай его. Пусть погуляет, пока молод.
Чувствуя поддержку матери, Федорка еще больше разошелся, дома появлялся все реже и то только затем, чтобы взять деньги. Хозяйство приходило в запустение, батраки стали разбегаться. Старики каждый день ругались.
— И все это из-за твоей глупости, — корила Авдотья мужа, — нашел с кем связываться.
— Я не думал, что так все обернется, — оправдывался Яковлев. — Не надо было тебе так с женой Федора обращаться. Из-за тебя все это!