Судьба
Шрифт:
— К самому царю вхожий!.. Надо же!..
— Да, слова у него что мед, — пробасил Трошка.
К Трошке подошел старый шахтер с седыми волосами. В правом ухе старика сверкала золотая серьга.
— Довольно кощунствовать, паря! — Взгляд старика был осуждающим. — Ты что, сам себе враг? В старину, когда вас, политических, было меньше, лучше жилось людям. А теперь стали все бунтовать, дразнить господ. Не доведет это до добра. Вместо добра беду накличете.
Невысокий сутулый Волошин вышел из толпы, подошел к Трошке и, положив на
— Ладно, Трошка. Не время сейчас разубеждать. Поживут, сами увидят. Да, увидят…
Лихая тройка подвезла Коршунова к большому двухэтажному деревянному дому, обшитому тесом. Дом блестел свежей краской салатового цвета, красовался резными наличниками и ставнями. Это была нововыстроенная контора главного резидента акционерного общества господина Белозерова, который постоянно жил в Гатчине. Здесь же временно обитают главный инженер общества господин Грюнвальд, заменяющий главного резидента в его отсутствие, помощник главного инженера, наблюдающий за производством работ, господин Малоземов, и он, окружной инженер Коршунов, прибывший недавно из столицы.
Каждый занимал в доме по три комнаты. Две жилые, третья — нечто среднее между конторой и приемной.
Напротив конторы тоже двухэтажный дом, чуть поменьше. Весь второй этаж — восемь комнат — занимает сам господин Белозеров. Здесь все — стены, окна, потолки — окрашено в голубые тона, любимый цвет Николая Второго. Мягкая мебель обита голубым бархатом и шелком. Все понимали, что означает пристрастие Иннокентия Николаевича к голубому: «Я тоже здесь, в тайге, самодержец».
Господин Белозеров жил тут не более десяти дней в году, преимущественно зимой, в остальное время дом пустовал. Тем не менее многочисленная прислуга ежедневно готовила пищу для господ, мыла, чистила, убирала, на случай, если господа неожиданно нагрянут из Петербурга. У парадной двери днем и ночью дежурили два лакея.
Коршунов, отпустив тройку, поднялся к себе на второй этаж, разделся и подошел к двери господина Грюнвальда. Он постучался и, не дождавшись ответа, открыл дверь.
Грюнвальд в кабинете был не один. С ним сидела за столом молодая полногрудая женщина с белокурыми волосами Это была известная таежная красавица Мария, не то вдова, не то брошенная жена. Она была вхожа в высшее таежное общество, многим господам заменяла жен и возлюбленных, взимая высокую дань деньгами и золотом. Ходили слухи о ее баснословном богатстве.
Жена и дети Грюнвальда жили в Петербурге, потому главный инженер тайком от людей имел любовниц.
На столе стояла целая батарея дорогих заморских вин, сладости.
«Эх, не запер дверь», — с досадой подумал Грюнвальд, когда Коршунов вошел в кабинет.
Мария сидела в кресле, нога на ногу, голова томно запрокинута набок. Мария была в черном вечернем платье. Две верхние пуговки — расстегнуты, из-под платья виднелась белоснежная ночная рубашка и кусочек нежной розоватой кожи.
— Что
— Простите, Петр Владимирович, я не знал, что вы заняты.
— Что-нибудь не терпящее отлагательств? Да вы проходите, Константин Николаевич. Садитесь, пожалуйста. Вы какое предпочитаете? — Грюнвальд показал на вина.
Коршунов бесцеремонно взял первую попавшуюся бутылку, налил полный бокал, единым духом выпил, опять наполнил бокал.
Мария не сводила с Коршунова красивых, немного нагловатых глаз. На щеках ее играл хмельной румянец, на сочных губах блуждала улыбка. Она раза два видела этого сухаря Коршунова и не верила, что его нельзя расшевелить.
Грюнвальд покосился на расстегнутые пуговицы Маши и подумал: «Эка бесстыжая…»
— Петр Владимирович, налейте мне моего любимого, — капризным голосом попросила Мария.
Грюнвальд налил вина и галантно поднес Марии. Мария в правую руку взяла бокал, левую протянула Грюнвальду, прося, чтобы он помог ей встать.
Женщина с бокалом в руке подошла к Коршунову:
— Ваше здоровье, Константин Николаевич!
Коршунов опешил:
— Простите, с кем имею честь?
— Мария Васильевна-с, — представил свою любовницу Грюнвальд, — прошу без церемоний.
Коршунов осушил второй бокал, взял из вазы конфету.
— Ваша родственница, Петр Владимирович? — спросил он.
— Да-да, двоюродная племянница! — сказал Грюнвальд и громко захохотал. Хохотал он с повизгиванием, держась за живот.
Правая соболиная бровь Марии вздрогнула, губы скривились в обидчивую гримасу.
— Итак, я вас слушаю, Константин Николаевич, — не обращая внимания на Марию, сказал Грюнвальд.
— Давайте выйдем в ту комнату, — попросил Коршунов. — У меня к вам, Петр Владимирович, деловой разговор. Очень важный.
— А нельзя ли завтра, Константин Николаевич? Дело не волк… И потом пожалейте меня. Я очень устал за день. И племянница моя Маша притомилась с дороги, ей пора спать. Завтра с утра приходите.
— Прошу прощения, — сказал Коршунов и вышел.
Грюнвальд закрыл на ключ дверь, подошел к Марии:
— Ты совсем разомлела, душа моя. Позволь, помогу тебе разоблачиться, — он потянулся рукой к ее платью.
Мария взмахнула рукой, залепив Грюнвальду звонкую пощечину. Тот попятился, схватившись за щеку.
Мария сняла с вешалки шубу, оделась:
— Отвезите меня домой, немедленно!..
…Коршунов в эту ночь плохо спал. Он предчувствовал беду, которую ему высочайше велено предотвратить, не прибегая пока что к полицейским мерам. Сам государь встревожен положением на Ленских золотых приисках, где вот-вот вспыхнет всеобщая забастовка. Это грозит большими убытками ему лично, как владельцу акций компании, и новыми осложнениями политического характера. Господа золотопромышленники совсем потеряли чувство меры в притеснениях рабочих, но вот как их призвать к благоразумию?..