Судьба
Шрифт:
«Убейте его!» — крикнула она.
Несмотря на ветер, Шоббат без проблем расслышал приказ Львицы. Он прыгнул на Робина, чтобы охотник за головами не привел лэддэд к Фитерусу. Если лэддэд схватят колдуна, Шоббат мог никогда не освободиться от своего ада из меха и клыков. Крик Львицы заставил его бороться еще упорнее, и у него было важное преимущество перед своим врагом. Вся ловкость и сила его звериного облика соединялись с умом человеческого мозга. Он открыл рот, выпустив тунику охотника за головами, сложил переднюю лапу с длинными
Как говорят кендеры, Робин увидел три солнца. Когда его голова от удара дернулась назад, он высвободил руку, чтобы защититься от новых ударов. Челюсти Шоббата раскрылись, готовые сомкнуться на незащищенной руке.
Его зубы нашли лишь воздух. Подбежал Таранас, и его меч рубанул по короткому пушистому хвосту Шоббата. Шоббат завизжал от боли. Кериан налетела, ткнув острием своего оружия ему в грудь. Ее клинок наткнулся на мех и скользнул в сторону, но оставил длинный глубокий порез. Пока они отвлекали Шоббата, Гитантас оттащил в сторону Робина. Кериан слышала, как молодой капитан яростно спрашивал Робина, куда тот ранен, но их с Таранасом внимание было сосредоточено на припавшем к земле звере. Из груди Шоббата капала кровь.
«Ты пожалеешь об этом!» — проскрежетал он.
«Я жалею лишь о том, что не прикончила тебя раньше!»
Кериан сделала выпад, на мгновение опередив Таранаса. Несмотря на свои раны, Шоббат удивил их. Свернувшись почти вдвое, он прыгнул, не прямо на нападавших, а поверх их голов. Они развернулись, но он был быстрее. В пару прыжков он скрылся в низком кустарнике и поросли сосны.
Гитантас обрабатывал раны Робина. Своевременное вмешательство Таранаса спасло кагонестийцу руку, но во время первой атаки Шоббат прочертил на правом плече Робина две кровавые полоски своими клыками. Хоть и не серьезная, рана была болезненной. Робин стоически молча наблюдал, как Гитантас перевязывает ее льняной лентой.
Времени на отдых не было. Робин попил из навязанной Гитантасом бутылки с водой, а затем снова повел всех вперед. Явно страдая от боли, с лицом покрытым испариной, он взял еще более быстрый шаг, чем до ранения. Ветер уничтожал следы. Огонь на склоне горы погас еще до начала бури. Без ориентира в виде столба дыма, им нужно было торопиться, пока не исчезнут все следы.
В конце концов они заметили несколькими милями выше врезанное в склон горы плато. Оно явно было рукотворным и выглядело подходящим местом для могущественного колдовства. Быстро исчезавший след вел прямо к нему.
Робин гордился своей беспристрастностью. Он мог с равной эффективностью и уверенностью выследить худшего из преступников или заставить подчиниться самого жалостливого должника. Атака Шоббата была последней в череде пошатнувших уверенность нападений, и это выводило его из себя. Его добычей был Фитерус, но, если подвернется удобный случай убить Шоббата, Робин без колебаний ухватится за него.
Фаваронас сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Он был близок к цели. Край плато был всего в нескольких метрах. Очень скоро он освободится от мук, лишив Фитеруса возможности воплотить свои мерзкие планы в отношении пленника. Часть его желала видеть завершение работы колдуна, хотя бы для того, чтобы лицезреть высвобождение ужасной древней
Ветер неуклонно дул вниз по склону горы, через всю долину и вверх к извивающемуся черному облаку. Облако было огромным, больше мили в диаметре. Внезапно Фитерус прекратил мычать свой напев. Фаваронас рискнул обернуться через плечо.
Сжав вместе ладони, Фитерус взметнул руки к небу. Он проревел на древнеэльфийском, — «Теперь пусть Глаз Тьмы поглотит солнце!»
Безмолвный удар сотряс воздух и землю. Ветер мгновенно стих с яростной бури до абсолютного штиля, будто закрыли громадную дверь, и небо быстро потемнело. Черное облако стало плоским, растекаясь словно заливающее чернилами небо темное масло. Миновал лишь час пополудни, тем не менее, Инас-Вакенти накрыли сумерки. Воздух быстро остывал.
Фаваронас переключил внимание с нереального зрелища, и яростно преодолел последние несколько метров до края плато. Он свесился с него, и к глазам подступили слезы. Он пролетит не меньше двенадцати метров, прежде чем ударится о камни. Этого будет более чем достаточно, чтобы убить его.
По горе к нему поднимались эльфы.
Он обеими руками стиснул край плато, не смея поверить своим глазам. Среди деревьев мелькали несколько фигурок. Даже в мистическом свете он видел блеск металла на них. Приближались солдаты Беседующего!
Столь же яростно, как раньше безудержно стремился к самоубийству, Фаваронас теперь отпихивал себя от края. Три, может, четыре крошечные фигурки двигались среди чахлых деревьев, сучковатых кустарников и осыпавшихся валунов. Должно быть, это разведчики, а за ними следует намного больший отряд воинов.
Осторожно бросив украдкой взгляд на Фитеруса, он увидел, что колдун направился проконсультироваться с длинным свитком. На него накатила волна столь сильного облегчения, что у него закружилась голова. Фитерус не заметил ни приближения разведчиков, ни расположение Фаваронаса у края Лестницы.
Он снова посмотрел вниз по склону. Разведчиков больше не было видно. Крепко зажмурив глаза, он мысленно поторопил их.
Внезапно стихнувший ветер заставил верных носильщиков Беседующего затаить дыхание. Они держались за него, как потерпевшие кораблекрушение моряки цепляются за плот, но вопреки их страхам, ветер так и не стал достаточно сильным, чтобы угрожать им. Лагерь был вычищен от всех маленьких незакрепленных предметов. Половина укрытий — ближайших к каменной платформе — превратилась в клубок рухнувшего брезента, сломанных столбов и спутанных веревок.
Ветер исчез, но черное облако осталось и распространялось по чистому небу, словно опускавшийся на огромную сцену занавес. Летний день поглотил летний вечер. Неестественные сумерки принесли с собой зловещую тишину, еще более абсолютную, чем обычно для Молчаливой Долины. Один из носильщиков спросил Беседующего, что происходит. Гилтас признался, что не знает.
«Мы должны найти святую госпожу. Она может сказать нам, что происходит». — Хотя в его голосе звучала убежденность, по правде говоря, Гилтас боялся, что Са'ида знала не больше их.