Судьбе вопреки
Шрифт:
— Так, значит, ты согласна? — спросил Лайам.
Лили закрыла глаза, не в силах ответить. Все происходило так быстро с того момента, как она услышала о болезни Мэйв и решила больше не скрываться, до ее приезда домой из Новой Шотландии.
— Не обязательно решать это прямо сейчас, Лили, — сказал он. — Тебе нужно поспать. А утром ты будешь знать, что делать.
— Когда взойдет солнце, Клара увидит твой пикап, — предупредила Лили. — И придет узнать, в чем дело. Если она застанет здесь тебя и Роуз, то в секрете мы это уже никак не
— Знаю, — ответил Лайам. — Ты считаешь, что нечестно просить ее принимать участие в том, что она может не понять. Пойдем спать — у нас есть время до рассвета, чтобы решить, что нужно делать.
— Всего несколько часов, — сказала Лили
Держась за руки, они вновь поднялись наверх. Лили до сих пор не включила ни одной лампы. Но темнота не была помехой — она знала каждый сантиметр этого дома на ощупь, каждый его угол, каждую скрипучую доску в полу, каждый стул или стол. С тех самых пор, как уехала Лили, бабушка ничего здесь не меняла.
И все же именно здесь, в домике, который Лили знала лучше любого другого места на свете, она ждала ответов на мучившие ее вопросы. Она не могла не радоваться тому, что вновь оказалась здесь, — ей нравился теплый бриз и запах роз в саду ее бабушки. Она провела Лайама в самую большую спальню, — ту самую, которую бабушка всегда приберегала для гостей, — в передней части дома, где окна мансарды выступали над покатой крышей и выходили на залитый лунным светом залив. Лили раскрыла окна как можно шире.
Порыв ветра раздул белые легкие занавески и остудил разгоряченную кожу Лили. Через окна до них долетал звук волн, ритмично плещущихся о скалы внизу. Лили встала и пошла проверить, как спит Роуз. Пройдя в ее комнату и наклонившись над ее кроватью, она смотрела, как опускается и поднимается грудь дочери. Дыхание Роуз было равномерным, спокойным и уверенным. Лили знала, что с Лайамом Роуз будет хорошо, но сама мысль о том, что она не сможет каждый день видеть перед собой свою дочь, была ей почти непереносима.
— Лили, — прошептал Лайам, подходя сзади и кладя ей руку на плечо. — Пойдем спать.
Лили покачала головой — она не могла пошевелиться. Как может такая мирная картина вызывать у нее такой страх? Роуз спала в той самой кровати, в которой в детстве спала Лили. Летний бриз приносил запахи жимолости и сотен красных, розовых и белых роз. Ей опять вспомнились слова Эдварда: «Белые розы так легко помять». Глядя на свою дочь, она успокаивала себя тем, что Эдвард даже не знает о существовании Роуз. Не зря же она прошла через столько испытаний!
Насколько Эдварду было известно, его жена Мара умерла. Она умерла — и так считали все — девять лет назад, когда срок ее беременности составлял восемь с половиной месяцев. Вдруг Лили почувствовала восторг, как будто боги только что даровали ей полную свободу! Эдвард ничего не знает о Роуз…
— Я хочу, чтобы ты ее увез, —
— Я позабочусь о ней, — прошептал Лайам. Лили кивнула:
— Знаю. Ты всегда о ней заботился.
Она опустилась на колени рядом с кроваткой Роуз и целую долгую минуту не отрывала от нее глаз — пока Роуз не вздохнула и не повернулась на бок. Не желая ее будить, Лили поцеловала спящую дочь в голову и пошла вслед за Лайамом в их спальню. Она знала, что ничто на свете не смогло бы заставить ее расстаться с Роуз, вынудить ее так поступить, за исключением одного: необходимости увидеть бабушку, женщину, которая ее вырастила, и сделать все, чтобы она была счастлива.
Ничто другое не смогло бы ее заставить расстаться с дочерью.
Натянув легкое летнее одеяло и свернувшись калачиком рядом с Лайамом, Лили закрыла глаза. Шум волн сливался с дыханием Лайама. Она считала волны, чувствуя, как бьется ее сердце. А за открытым окном на скалистых гнездовьях все кричали и кричали чайки.
Лили смотрела на луну, висящую прямо за окном, слушая крики чаек и ощущая дыхание Лайама на своей шее. Она еще крепче прижалась к нему, надеясь, что поступает правильно.
Утро наступило неожиданно, как налетевшая летняя гроза, и Лайам Нилл понимал, что времени оставалось мало. Он знал, что нужно увозить Роуз, и в то же время не знал, как сможет уехать от Лили.
Лили приготовила кофе и овсянку, а потом подняла, умыла и одела Роуз. По мере того как солнце все больше освещало горизонт на востоке, цвет неба менялся от темно-фиолетового до лазурного. Лайам столько слышал о Хаббардз-Пойнт, что это место стало для него почти мифическим. Именно здесь выросла Лили, именно здесь ее обожаемая Мэйв получила всяческие награды за свои розы и воспитывала сильную и красивую внучку. Лайам вышел на боковую террасу, отпивая из чашки кофе и глядя на гранитные уступы, покато спускающиеся к проливу Лонг-Айленд. Как и рассказывала Лили ему и Роуз, когда они ехали из Кейп-Хок, домик бабушки стоял почти на самом кончике мыса Хаббардз-Пойнт.
Лайам глянул на соседний дом, облицованный таким же потемневшим от непогоды гонтом, но с бирюзовыми ставнями и дверью, с белыми цветочными ящиками с красной геранью на подоконниках. Вдруг он заметил, что кто-то рассматривает его из окна, и быстро шагнул назад, поближе к стене, а потом вошел внутрь. Лили и Роуз весело болтали на кухне за столом. Он слегка коснулся плеча Лили.
— Меня только что кто-то видел, — сказал он. — Из окна в доме напротив.
— Это Клара, — ответила Лили. — Она всегда встает вместе с солнцем.