Сулла
Шрифт:
Марий много и мучительно размышлял. Он еще больше поседел и постарел за эти последние дни. Понимал, что не должна быть допущена малейшая оплошность. Нельзя давать в руки Сулле никакого преимущества. В ответ на его разглагольствования о республике, которую, дескать, оседлали тираны, необходимо показать власть сената, власть народа. Если бы кто-нибудь мог влезть в душу Суллы, тот наверняка бы ужаснулся сходству ее с мрачным подземельем, в котором кипят самые низменные страсти. Только Марий может обо всем атом судить безошибочно. Только он по-настоящему может оценить беду, которая нависла над Римом, над всей республикой. А сенат, по мнению Мария, интересовался главным образом непосредственными
Один из ораторов говорил в сенате: «Мужи многомудрые, взгляните на поступок Суллы глазами галла или испанца, тевтона или скифа. Что они подумают о нас, узнав, что один римлянин, собрав войско, идет походом на Рим? Разве не учтут сего ужасающего дела в Египте или в Мавритании? Даже грекосы, – проведав обо всем этом, – и те подымут голову».
Другой оратор сказал: «Я обращаю ваше внимание, о сенаторы, на главнейшую сторону сложившейся ситуации. Междоусобица всегда ослабляет государство. Если не погасить огня в самом зародыше, мы проиграем нашу кампанию в Малой Азии. Ибо Митридат попытается извлечь всю возможную для себя пользу из наших ошибок. Поход Суллы на Рим, даже едва скрываемая военная угроза Риму, есть, несомненно, грубая ошибка. Наш долг сделать все возможное, дабы скрасить неприглядность его поступка».
Из этих двух цитат видно, сколь поверхностно, по мнению Мария, оценивали вызов Суллы сенаторы и даже сенат в целом. Трагедия состояла в том, что мало кто смотрел далеко вперед, а если и смотрел, то не видел смертельной угрозы ни для Рима, ни для себя лично. Это было просто удивительно!
Когда же Марий требовал более быстрых, более решительных мер, ему мягко советовали отбросить личную неприязнь к Сулле, подняться над нею и мыслить только в государственном масштабе. Все это очень огорчало Мария. Люди – а среди них были и проницательные, казалось бы, – не могли уразуметь истинной сущности происходящего. Это не взрыв обычного тщеславия обычного полководца. Речь идет не об уязвленном самолюбии полководца, считающего, что он заслужил больше славы, более достойного триумфа. Дело значительно глубже, значительно опаснее. Будет ли время для раскаяния? Если верх одержит Сулла, то, полагал Марий, мышеловка прочно захлопнется и выхода из нее больше не будет. Многие убеждали Мария в том, что он слишком мрачно смотрит на вещи, слишком субъективен, – настолько, что сам лишает себя трезвой оценки действительности.
Марий предвидел трагедию. Так ему казалось. Он говорил; «Трагедия неминуема. Боюсь, что это будет концом республики. И чем больше Сулла твердит о демократии и корит «римских тиранов», тем страшнее становится мне».
Само собою разумеется, что Марий ненавидел Суллу. Сулла распускал слух, что Марий просто-напросто завидует его военной судьбе, что не может простить ему пленения Югурты и многого другого. Была ли в этом доля истины? Вероятно, была. Как издревле говорили в Вавилоне, все люди – человеки. В любом римском квартале были осведомлены о том, что Сулла и Марий – это собака и кошка. А на Палатине были известны все тонкости их взаимоотношений.
Бедный Марий! Он делал все, чтобы казаться немного помоложе и покрепче. Занимался гимнастикой на Марсовом поле, играл в юношеские игры (во всяком случае, пытался), соблюдал некую омолаживающую диету, скакал верхом. Вставил себе прочные зубы, для чего ездил к какому-то прославленному врачевателю в Диррахиум, красил волосы египетским зельем, на груди и на ногах удалял волосы особым персидским порошком, который наподобие грязи, если размешать его на воде (поэтому порошок этот называют
Старинная знать, обосновавшаяся на Палатине, пыталась разобраться в развертывающихся событиях. Если бы речь шла об иноземном нашествии или восстании рабов или италийских народов, то положение было бы предельно ясным. Каждый патриций поступал бы соответственно со своими обязанностями. Они, эти обязанности, давно известны, освящены веками, передаются из рода в род. А здесь? Как поступить сейчас?
Если послушать Суллу – он всей душой, всем сердцем за сенат. У него вроде бы одна забота: вернуть сенату все права и ни в коем случае не ущемлять их. Если верить Сулле – он истый оптимат, сторонник крупной аристократии, и все помыслы его направлены на сохранение и укрепление патрицианских привилегий. Одним словом, свой человек.
А Марий? Этот не скрывает, что он – популяр. Он нравится ремесленникам, крестьянам, мелкой знати. Но если уж говорить откровенно, он и крупную знать не особенно притесняет.
Наверное, все-таки предпочтительней Сулла. С точки зрения патрициев, сенаторов. Но можно ли полностью доверять его словам? Это человек своенравный, крутой характером. Кто поручится за то, что слово его не расходится с делом?
Но еще важнее другое: кто победит – Марий или Сулла? И как отразится все это на латифундиях, на виллах, на доходах? Это – главное.
Мантика была пущена на полный ход. Восточные и прочие мудрецы – нарасхват. Этрусские таинства и премудрости ожили необычайно. Всех волнует одно: что будет? Какого образа мыслей держаться? Сулла или Марий?
Если бы можно было преобразиться в существо бесплотное и если бы пройтись по палатинским дворцам в эти дни, – много любопытного можно бы услышать и увидеть. Что только не пророчили!
Некий старец, выдававший себя за потомка известного египетского жреческого рода, гадал на свежей печени ягнят. Не каждая печень, оказывается, годилась для мантики. Бывало и так, что за вечер закалывали небольшое стадо в десять – пятнадцать голов. Прежде чем приступить к прорицанию, требовалось съесть всех животных, коих заклали. А уж потом – после таинственных возлияний – приступали к гаданию.
Разгоряченное вином воображение рисовало самые причудливые картины. Слушатели, тоже возбужденные вином, сами дорисовывали то, что почему-либо упускал прорицатель.
Вот что нагадал этот гадатель во дворце Юлиев: «Кровеносный сосуд, явственно обозначенный на гладкой поверхности печени, раздваивается. Одна жила ведет к краю, который зовется в просторечии Чистое поле, а другая – вовнутрь, туда, где начинаются желчные протоки. Это не совсем хороший признак. На этот бугорочек, разделенный надвое углублениями, как бы дольками печени, взойдет человек очень желчный характером. Он будет править с этого бугорка, в котором легко признать Капитолий». На вопрос: кто же этот человек? – гадатель ответил: «Желчный характером». После чего впал в полное беспамятство.
Другой гадатель, явившийся с гор Этрурии, предсказал: «Марий разбивает Суллу. Сулла бежит на Север. Галлы его хватают, обезглавливают, и голову его торжественно преподносят Марию на форуме». Это прорицание мигом облетело весь Палатинский холм. Все было сказано столь точно, недвусмысленно, что не допускало двух толкований. Ни одно прорицание последнего времени не было столь определенным. Этот прорицатель был известен во всей Сицилии своими предсказаниями: из девяти его крупных гаданий сбылись восемь. Именно столько раз восставали рабы в течение одного года на крупных латифундиях.