Сумерки зимы

Марк Дэвид

Макэвой смотрел в тоскливое небо.

– Что у тебя на уме? О чем ты думаешь?

Макэвой вздохнул.

– Я думаю, у Чандлера возникла идея для книги, но некто увидел в его замысле гораздо большее. – Он постучал себя по лбу пальцами, злясь на свою неспособность извлечь из спутанного клубка мыслей одну-единственную. – В этом деле нет ничего случайного, уж в этом я уверен. Все убийства совершались не ради любви, денег или мести. Эти смерти имеют смысл только для человека, который восстанавливает баланс справедливости. Забирает у этих людей выпавший им второй шанс. У людей, которые

спаслись там, где остальные не сумели. Кто-то решил, что они должны умереть, – в точности так, как им следовало умереть когда-то. В этом есть логика. Этот «кто-то» тщательно воспроизводит ситуации. Пытается отобрать у этих счастливчиков чудо. Мотив же Чандлера сводится к одному – соорудить из убийств книгу. А я видел глаза убийцы. Видел в них обиду на весь мир, ненависть к себе, но в них не было…

– Зла? Макэвой, не всегда же…

– Знаю, знаю. Большинство убийств происходит из-за вспышки гнева, по пьяни или неумения рассчитать свою силу. Но мне доводилось видеть зло в глазах преступников, и я знаю точно: в глазах нашего убийцы зла не было. Грусть, и отчаяние, и неотвратимость происходящего. Он платит по счетам. Это…

Фарао накрыла его ладонь своей:

– По-твоему, кто убивает этих людей, Гектор?

– Кто-то, похожий на меня, – ответил Макэвой.

– Ты не способен на такое. Ты не способен причинить вред людям.

– Способен, – возразил он. – Ради семьи. Ради любви. Я бы отправил свою душу в ад ради людей, которых люблю. Я бы плакал, совершая это, но сделал бы. А вы разве нет?

Фарао отвернулась:

– Не каждый любит так сильно.

– Значит, искать нужно как раз такого человека. Кого-то достаточно сильного, чтобы одолеть меня в рукопашной. Кого-то, кто способен вырезать проход из грузового контейнера и убить старика. Кого-то достаточно близкого к Чандлеру, чтобы воспользоваться его связями. И человека, который любит так же сильно, как я.

Лицо его исказилось. Фарао невольно отстранилась, вся сжалась, и до Макэвоя дошло, насколько он сейчас угрожающе выглядит.

– Простите, шеф, я только…

Фарао качнула головой, на лице ее нарисовалась кривая усмешка, и напряжение спало. Она похлопала Макэвоя по плечу:

– Для общения с тобой нужно сперва хорошенько изучить инструкцию по применению. Твоя Ройзин святая, не иначе.

У Макэвоя сорвался легкий смешок.

– Она лучше всех нас вместе взятых. – Вялым взмахом руки он обвел вечернюю улицу с ее непросыхающими обитателями, заколоченными магазинами и мусором в подворотнях: – Лучше всего этого.

Фарао всмотрелась в его лицо, удержала взгляд.

– Пусть и дальше будет лучше всех, Гектор. А ты проследи, чтобы грязь к ней не пристала.

Глава 4

Макэвой стоял, прислонясь к одной из красных кирпичных колонн элегантного портика у раздвижных стеклянных дверей.

– Детектив-сержант Макэвой?

Обернувшись, он увидел высокую, тонкую женщину с короткой стрижкой. Теплый жилет поверх белой больничной униформы. Женщина протянула бледную руку без колец, и Макэвой ответил осторожным пожатием.

– Меган Страуб.

Они улыбнулись друг другу.

– Я

лечащий врач Энн, – сказала Меган Страуб и жестом предложила последовать за ней в теплое нутро ультрасовременной клиники. – Кажется, ваш визит немного расстроил кое-кого из наших функционеров, – заметила она, когда двери с шелестом закрылись за ними.

– Как я уже объяснял, мы ведем расследование убийств…

– Вот-вот, что-то такое они и говорили. – И доктор Страуб со смешком добавила: – Сложно представить, чтобы Энн подозревали в чем-то подобном.

– Конечно, нет…

Макэвой замолчал, потому что доктор остановилась у одной из дверей и положила пальцы на ручку.

Дверь открылась.

Свет лился в комнату из сияющего прямоугольника окна под потолком; стены выкрашены в темномалиновый цвет и украшены рисунками в массивных рамках.

На кованой кровати с пологом лежала Энн Монтроуз. Руки ее покоились на гладком золотистокремовом покрывале, на подушке озерцом расплавленного золота пылали волосы.

Капельница с питательным раствором и дренажное устройство были спрятаны за двумя высокими торшерами в стиле рококо; пробежав по ним, взгляд Макэвоя уперся в резной ночной столик у кровати. Из того же светлого дерева был и низкий книжный шкаф у стены, над ним – большое зеркало, из-за которого комната казалась еще просторнее и светлее.

– Она похожа на принцессу, – прошептал Макэвой.

Доктор Страуб рассмеялась:

– Семьи наших пациентов иногда предпочитают сами обставлять палаты. Не могу сказать, делается это ради них самих или ради пациентов, но эта палата совершенно точно любимая у всех нас.

– А этот свет сверху…

– Там оборудованы лампы, – объяснила Меган Страуб. – Даже если погода хуже не придумаешь, здесь светло, как в солнечный день.

– Недешевое удовольствие.

– Ее счета всегда оплачиваются без задержки, как я понимаю, – сдержанно ответила доктор Страуб, подошла к кровати и улыбнулась неподвижной пациентке. – И когда мы хотим испробовать новый подход, который может обойтись чуть дороже, проблем не возникает.

– Не сомневаюсь, подполковник Эмме весьма великодушен, – сказал Макэвой, наблюдая за лицом Страуб.

– А вот это не в моей компетенции, – сказала она с улыбкой.

Макэвой подошел к кровати и осторожно склонился над спящей Энн Монтроуз – точно в бездну заглянул. Идеальная ухоженная кожа. Ни морщинки на лице. Блестящие волосы.

– Она словно…

– Спит? Да. Близким это труднее всего принять. Они оплакивают того, кто все еще с нами.

– А Энн еще с нами? – Он понизил голос до шепота: – Она может вернуться?

– Некоторых мы возвращаем. Не всегда в точности такими, какими они были прежде, но порой возвращаем.

– И Энн?..

– Надеюсь, – вздохнула Страуб. – Хотелось бы мне познакомиться с ней. Судя по истории болезни, у нас немало общего, хотя, боюсь, та работа, которую Энн выполняла за границей, выше моих сил.

– Вы знаете о ее благотворительной деятельности?

– Я лечащий врач, – подняла брови доктор Страуб, – и я должна делать все возможное, чтобы добиться отклика.

– И вы беседуете с Энн о том, кем она была прежде?