Сумерки
Шрифт:
— Только не надо парить мозги, — заметил я, с наслаждением ощущая, как уходит из сознания кошмар. — Про великих цариц и все такое. Даже школьники знают — баба на троне, это первая шлюха в государстве. Твой славянофил папаша что, сразу понял, кем станет его дочь? Вот опыт, завидую…
— Дурак! — вспыхнула она. — Не трогай моих родителей!
— А чего, чего такое? — притворно встревожился я.
— Это очень хорошие люди. Они хоть и рассердились, когда узнали, что я пошла в профессионалки, все равно купили мне новые туфли.
— Ай-ай-ай, как же я мог!..
Женщина неожиданно огорчилась, это было трогательно. И тут же полезла извиняться.
— О-о! — простонал я через пять минут, терзая руками ее голову. — Хватит, хватит, верю! Что ж ты делаешь, оставь немножко на вечер… — и неожиданно для себя спросил. — Скажи-ка лучше, тебе нравится работа?
— Нет, конечно, — она подняла улыбающееся личико. — Работа не может нравиться.
— Я имел в виду именно твою работу.
Пожала плечами.
— Моя работа? Ничего, жить можно. Да и какая разница? Одни продаются у конвейера, другие — за письменным столом, третьи — как я. Каждый продает, что не жаль.
— Здравая мысль, — согласился я. — Древняя, но очень патриотичная.
Она скорчила гримасу.
— По правде, эта работка грязновата. Вечно попадается какая-нибудь мразь, а ты возись, гони ей кайф. Бывает, ничем не проймешь, как в стену ладонью.
— Кстати, ваш дежурный, знаешь, он ведь…
— Не надо про него, — она закрутила головой, разметала волосы. — Эта мразь стоит всех прочих.
Я облегченно вздохнул и расправил плечи. Кошмар отпустил окончательно, оставив в душе смутное беспокойство и одновременно — ощущение важности происходящего. Тело наливалось непривычной свежестью.
— А вдруг я тоже мразь? — предположил я. — Скрытая. Замаскированная под обычного «своего парня».
А ведь так и есть, мелькнула нежданная мысль. Женщина засмеялась.
— Нет, ты скорее похож на настоящего мужчину.
Настоящий мужчина, усмехнулся я. Настоящий человек… Плесень, просто плесень. И она, и я. И никому мы не нужны. И наша дурацкая болтовня никому не нужна, нам самим — в первую очередь.
— С тобой было приятно, — продолжала она. — Ты ласковее, деликатнее других. Сам знаешь, как с нами обращаются. А ты… Если честно, у меня таких клиентов давно не было.
— Ладно, — оборвал я ее. — Достаточно поговорили.
Вылез из-под одеяла и, поеживаясь, проследовал к стулу с одеждой.
— Что с тобой, малыш? — растерялась она. — Обиделся?
— Ничего особенного, — равнодушно объяснил я. — Мне пора.
Женщина спрыгнула с кровати, легко подошла и подала рубашку. Нет, подумал я, хватит с меня. Это ж удавиться можно, какая тоска! Вот помру от перепоя или от баб. Хотя куда мне — мразь живуча. Правильно она о нас сказала: ничем не прошибешь, стена. Или это она не о нас?.. Впрочем, неважно. Все неважно, кроме нашего разговора.
— Если хочешь, приходи еще, — попросила женщина, глядя мне в глаза. — Бесплатно, когда я буду свободна. Серьезно. С родителями познакомлю… Хочешь, я сама к тебе приду?
— Нашла
Кисло посмотрел на себя в зеркало — заросший, неопрятный, фу! — и направился к двери. Она молча пошла за мной. В небольшой прихожей я затормозил и оглянулся. И тут на меня опять что-то накатило. Стало ее очень жалко. Боже мой, ведь мучается девчонка, цепляется за жизнь, ждет чего-то от жизни, — значит, сорвется скоро. Боже мой, ведь совсем одна… Конечно, она привлекательна и не брезглива, она согласна продавать этот скромный товар каждой встречной сволочи, но ее профессия не нужна людям. Нужна плесени, грязи, гнили. Поэтому она сама — плесень, грязь, гниль. Ее сделал такой наш мир, и она не виновата, что такой остается: правду о себе ей не от кого узнать.
— Лиза, — позвал я, сменив тон.
Взял ее руки в свои.
— Да… — с готовностью откликнулась женщина.
— Лиза… — повторил я. Замолчал, не понимая, что сказать. Она безумно шарила глазами по моему лицу, руки ее были горячи и напряженны. Тогда я решился. Надо же когда-нибудь начинать, в самом деле!
— Я к тебе приду, — пообещал я, и она стремительно просияла. — Сегодня. Ты не будешь плесенью, даю гарантию.
Она посмотрела на меня геометрическими глазами и шажком отодвинулась:
— Конечно, Саша…
Тогда я повернулся, вышел в коридор, аккуратно прикрыл дверь. Стена, думал я, это каменная, поросшая мхом стена. Мне придется биться в нее не ладонью — лбом. Иначе нельзя. Ноги несли меня на этаж ниже, в таинственный 215-й номер, и мне было совершенно непонятно, зачем я туда иду, но пути назад уже не существовало… Ох и трудно будет жить! — думал я. Эта непривычная мысль сладостно щекотала самолюбие.
В задумчивости я опустился на один пролет и едва не воткнулся в огромного охранника. Он стоял, как изваяние, отгородив внушительным телом целый этаж. Светлый путь вперед оказался закрыт.
— Скучаешь, приятель? — спросил я дубину, не ожидая ответа. Он меня заметил, лениво двинул взгляд в мою сторону.
— Что случилось-то? — продолжил я. Страж закона деловито облизал губы и сказал, хмурясь:
— Проходите. Задерживаться запрещено.
Делать было нечего.
— Бревно, — сказал я ему. — Столб, — и торопливо сбежал в холл.
Дежурный сидел на месте и сосредоточенно курил, пуская к потолку сизые кольца дыма. У дверей возвышался другой столбоподобный, отрешенный от мирских забот охранник. В креслах ерзало несколько граждан сомнительного вида. А на улице, у самого входа, стоял гигантский автомобиль. Он был настолько широк, что занимал почти треть проспекта, и настолько неприступен, что остальной потерявший вид транспорт робко объезжал его, в почтении снижая ход перед такой мощью. Настоящий автомонстр. На крыше бронированного салона гордо реял небольшой, но не утративший от этого свою величественность трехцветный флажок — символ нашей могучей свободной родины.