Сумерки
Шрифт:
В это мгновение за порогом послышались тяжёлые шаги нескольких мужей. Король и его канцлер умолкли.
VII
Бряцая оружием и тяжело ступая, вошло несколько человек, одетых в восточные кольчуги и латы. Только двое составляли исключение. Впереди шёл краснолицый, большеносый муж среднего роста, с маленькими глазками, очень похожими на глаза Ягайла. Седоватые волосы, не убранные, согласно обычаю того времени, под сетку, спадали лохмами на бобровый воротник его монгольско-русской киреи. В руке он держал тяжёлый шестопёр с головкой из острых стальных перьев,
Прибывшие князья уселись за стол, за которым сидели король и его канцлер. Анзельмус стал за креслом великого князя, а Танас на страже у дверей. Не принимая никакого участия в разговоре, он внимательно следил за его ходом. Ягайло, точно лисица в капкане при виде приближающегося охотника, молча ждал, что скажет брат. Губы великого князя дрожали. Видно, выпитое вино и врождённая несдержанность теснили грудь, искали себе выхода в крике ли, угрозах и даже в рукоприкладстве. А Сигизмунд и князь Семён обменивались взглядами, и презрительная улыбка то и дело кривила им губы.
Быстрым взглядом окинув среди общего молчания присутствующих, великий князь резко вытянул руку с булавой в сторону канцлера.
— А эта поганая дубина чего сюда припёрлась? — крикнул он густым басом. — Он не из нашей родни? Пошёл, поп, вон или стань за креслом пана!
Збигнев Олесницкий покраснел, но не встал.
— Ваша княжеская милость…
— Какой я тебе князь, собака! Я великий князь, видишь? — грозно зарычал Свидригайло и сунул канцлеру под нос увесистый кулак со сверкающим королевским перстнем. — Понюхай то и другое, а потом убирайся вон! — приказал он.
— Я представляю народ и государство… — пытался было протестовать епископ. — На голове у меня инфула, и первая в королевстве.
Свидригайло вскочил, словно его ужалила змея, и с такой силой хватил булавой по столу, что её стальные перья впились в берёзовую доску.
— Молчи, поп, и вон отсюда, не то разлетится твоя инфулотка, как старый горшок! Что ты мне плетёшь о государстве? Тут место сыновьям Ольгерда и Кейстута да их родственникам, а не преосвященным или непреосвященным бродягам.
Бледный как смерть поднялся канцлер с кресла и стал за спиной короля. Тяжело переведя дух, уселся и Свидригайло, а Анзельмус, покорно склонившись перед ним, промолвил вполголоса:
— Правильно поступаете, ваша милость, что не потворствуете бритым лбам. Они
— Ну, папа Иннокентий недаром назвал ваши правила уставом для свиней! — отрезал монаху канцлер.
Свидригайло вдруг расхохотался, хватаясь за бока, как ребёнок, который в один миг переходит от плача к смеху.
— Вы оба правы! И одним миром мазаны, потому вас не люблю и держу лишь, поскольку нужны. Но вы обязаны слушаться, как простая братия, так и епископы, вот так-то! А ты, Збигнев, при князьях не смей говорить о народе и государстве. Государство и народ — это мы!
— Кто знает! — бросил как бы вскользь Гольшанский.
— Это мы! — многозначительно повторил великий князь с ударением на каждом слоге. — И потому… — тут он повернулся к Ягайло, — я и пришёл к тебе, брат мой, чтобы уладить дело с Подолией…
Ягайло, глядя куда-то в сторону и не поднимая глаз на брата, спокойно заметил:
— Тридцать лет тому назад я отдал Литву Витовту в пожизненное владение, а после Грюнвальдской битвы уступил и Подолию. Тем не менее Литва и Русь не перестали быть инкорпорацией польской короны…
— Ого! В наших грамотах нет речи о подданстве Кракову! — заметил князь Гольшанский.
— Но об этом говорится в городельском акте великого князя! — парировал канцлер.
— Витовта, — сказал Сигизмунд, — а Витовт умер. Наследники же не отвечают за грамоты своих предшественников, этому мы, литовцы, научились у вашего преосвященства!
— А мы, русины, ещё у Казимира Великого! — добавил князь Гольшанский.
— Литовцы и русины пожелали вокняжения Свидригайла, и я дал согласие, вон мой перстень на его руке. Но земли принадлежат государству, и мне раздавать их нельзя…
— Государство — это ты, брат! — сказал Свидригайло. — Дай письменный указ, чтобы эти проклятые Бучадские отказались от Каменца, и я отпущу тебя с почестями, в целости и сохранности, вместе с этой дубиной. А нет, не выйдешь из этой комнаты, а он будет с раннего утра стучать ногами в твоё окно, вот с этого выступа… И
— Брат! — испуганно воскликнул король, — значит, я в плену?
Тут голос короля задрожал.
— Нет, не брат, а польский король. Покажи себя настоящим братом и одним росчерком пера отдай мне украденную землю. Я сам позабочусь о том, чтобы мне её вернули. О том же порадеют прусские и ливонские рыцари и Валахия. Ты только подпиши.
— Ваша великокняжеская милость не знает, что сенат в Кракове могущественней его величества и власть находится в руках сената, а не короля! — заметил епископ, который при напоминании о прусских и ливонских рыцарях недоверчиво ухмыльнулся.
— Да, у нас землёй правит шляхта, а я лишь её отец! — поддакнул король. — Какое значение может иметь моя подпись?
Свидригайло побледнел.
— Тебе, Ягайло, известно, что в Витебске в тысяча триста девяносто восьмом году я убил твоего наместника, который сидел у меня в печёнке! — сказал он, понижая голос. — Я тоже предупреждал его, но он не поверил… Ну, и убедился. Теперь я предупреждаю о том же и тебя и сдержу слово, потому что не нарушаю его никогда, и пусть шипят не один, а четыре сената.