Сумхи
Шрифт:
Косы она не заплела, и на плечи падал поток белокурых волос, теплых и влажных, прямо жутко было глядеть. Она вышла в пижаме, разрисованной разноцветными слонами, большими и маленькими, а на ногах ее были материнские комнатные туфли. Войдя, она бросила на меня только один взгляд, быстрый и острый, и тут же подошла к креслу, в котором сидел инженер Инбар. Будто меня тут не было, будто я — старая газета, случайно забытая на кушетке. Будто я каждый вечер задерживаюсь здесь по пути в землю Убанги-Шари и ничего нового не случилось.
— Ты был сегодня в Иерихоне? — спросила Эсти отца.
— Был.
— Ты
— Нет.
— Было дорого?
— Точно.
— Ты постараешься найти это для меня, когда будешь в Бет-Лехеме?
— Постараюсь.
— Скажи, это ты привел его сюда?
— Я.
— Чего это вдруг? Что стряслось? (Она еще не удостоила меня ни единым словом, и я сидел молча).
— Его родители уехали, а он потерял ключ от дома. Как случилось со мной, когда я был студентом в Берлине. Мы встретились на улице Геула, и я предложил ему пойти к нам. Мама уже накормила его. Он может спать здесь, в гостиной, на кушетке, а может у тебя в комнате, на раскладушке. Как ты захочешь.
И тут неожиданно Эсти, не поворачивая головы, обратилась ко мне:
— Хочешь спать у меня в комнате? Обещай перед сном рассказать мне что-нибудь жуткое!
— Неимеетзначения, — пробормотали мои губы, потому что сам я оцепенел.
— Что он сказал? — спросила Эсти отца с легким беспокойством. — Может, ты случайно расслышал, что он сказал?
— Мне кажется, — ответил инженер Инбар, — он взвешивает обе имеющиеся возможности.
— Взвешивает-смешивает, — засмеялась Эсти, — так уж пусть ночует здесь, в гостиной, и покончим с этим. Спокойной ночи.
— Но, Эсти… — удалось мне наконец прокричать почему-то шепотом.
— Спокойной ночи, — повторила Эсти и прошла мимо меня в своей летней пижаме со слонами и в больших материнских комнатных туфлях. Только запах ее мокрых волос остался и не исчез.
— Спокойной ночи, папа.
И уже из коридора донеслось:
— Ладно. Пусть будет в моей комнате. Неимеетзначения.
Кто-нибудь видел когда-нибудь комнату девочки в поздний вечерний час, прямо перед сном, когда единственный источник света — маленький ночник рядом с ее кроватью?
Так вот, даже в комнате девочки есть стены и окна, пол и потолок, мебель и дверь. Факт. И все-таки будто попадаешь на иную планету, в какое-то странное государство, жители которого ни в чем на нас не похожи. Нет, к примеру, на подоконнике патронных гильз от ружья или пистолета. Нет под кроватью испачканных грязью спортивных ботинок. Не видны в каждом углу груды веревок, железок, подков, пыльных книг, пистонов, старых замков, резиновых ремешков. Не валяются шестеренки и обрывки электрических проводов. Нет старых подпольных листовок, спрятанных между шкафом и стеной. И, конечно же, нет неприличных картинок, заложенных в учебник географии. Нет и не может быть в комнате девочки ни кошачьего черепа, ни пустых банок из-под пива, ни отверток, ни гвоздей, ни пружин. Нет там разобранных часов, стрелок, лезвий, перочинных ножей, нет и рисунков пылающих военных кораблей, покрывающих целую стену.
Но зато в комнате Эсти даже свет был какой-то особенный, красновато-коричневый и теплый — наверное, из-за абажура, сделанного из красного пальмового волокна. Два окна в комнате
Еще был там табурет, покрытый салфеткой, а на нем стояли ваза с сосновыми побегами и цапля, сделанная из раскрашенных шишек. Я не мог оторвать взгляда от одного из двух стульев, стоявших в комнате Эсти. Все освещалось ночником, тихо льющим свой красновато-коричневый свет. “Ты — в комнате девочки, — думал я. — Ты — у Эсти, и при этом ты сидишь и молчишь, как пень, потому что тыи— настоящая дубина”.
"Сумхи — потому что Сумхи".
Но и это воспоминание не помогло мне найти подходящие слова. После долгих мучений я наконец сказал такую фразу:
— У меня в комнате, дома, — совсем-совсем иначе.
Эсти ответила:
— Конечно. Но теперь ты здесь, а не там.
— Да, — пробормотал я (потому что это было правдой).
— Что ты там все время разглядываешь? — спросила Эсти.
— Ничего особенного, — ответил я. — Я просто сижу и… сижу. Ничего не разглядываю.
И это, разумеется, было ложью. Я не отводил глаз от спинки стула, на котором висел белый свитер Эсти, мой любимый. Тот самый, который я не раз приклеивал в классе жевательной резинкой к ее парте. "Господи, — думал я, — ну почему ты создал меня таким болваном? Зачем я вообще родился на свет? Лучше бы я вообще не существовал. Вообще. Чтобы меня нигде не было. Ну, разве что, в Гималайских горах или в земле Убанги-Шари. Да и там нет нужды в таких идиотах, как я".
Так я и сидел, как потерянный, на раскладушке в комнате Эсти и в правой, слегка потной, руке сжимал свою точилку.
Эсти сказала:
— Может, ты все-таки хочешь спать в гостиной?
— Не имеет значения, — прошептал я.
— Не имеет значения — что?
— Ничего, просто так.
— Ладно. Как хочешь. Я сейчас ложусь и поворачиваюсь к стенке, чтобы ты смог устроиться на ночь.
Но я совсем не собирался никак устраиваться. Прямо в шортах и футболке я забрался под тонкое одеяло, только снял свои спортивные туфли и забросил их подальше под кровать.
— Все. Порядок, — сказал я.
— Если хочешь, расскажи мне о восстании жестокого Махди в Судане. То, что ты рассказывал Раанане и Нурит, ну, всем им, тогда, когда Шитрит заболел и у нас было два свободных урока.
— Но тогда ты не хотела слушать…
— Тогда — это не теперь, — сказала Эсти (и была права).
— Но если ты не слышала этот рассказ, то откуда ты знаешь, что я рассказывал о восстании Махди в Судане?
— Стало известно. И вообще, я все знаю.
— Все-все?
— Все о тебе. И даже то, о чем ты думаешь, что я этого не знаю.