Сунг
Шрифт:
Когда-то кто-то мне сообщил, что эти консервы вообще запрещены к употреблению в странах с жарким климатом, поскольку способствуют появлению дизентерии. Но мало ли что врачи нормальному человеку запретят, у тыловиков свои резоны. Военная служба — штука для здоровья не всегда полезная, и килька в томатном соусе для организма бойца не самая опасная вещь. По сравнению с пулей, например.
Однако если где-нибудь на «гражданке» военному человеку по незнанию предложат полакомиться этим чудом пищепрома, доброхот запросто может получить банкой по физиономии.
— А вот и не угадал! Мы мясные консервы привезли, — говорит подполковник. — Говяжья тушенка, не свиная.
— Это здорово! — оживляется лейтенант. — А то у меня больше половины личного состава — мусульмане.
— И чего, свинину не жрут? — хитро прищурился комендант.
— Лопают, но не все. Причем, те, кто употребляет, едят всегда в землянке и приговаривают: «Мы под крышей, Аллах не видит!»
— У меня на Шуробаде такая же фигня! — первым засмеялся Рукосуев.
— …Обстановка за сутки? — задал он новый вопрос после того, как утих смех.
— Пока тихо, — вновь пожимает плечами лейтенант (видимо, это у него вошло в привычку). — После того, как вчера был обстрел, и «духи» пытались подойти с левого фланга — да я же докладывал по радиостанции! — тихо. Артиллеристы из Ослиного Хвоста дали пару залпов, отогнали… Правда, один снаряд чуть по нашему охранению не попал.
— Так ведь не попал же! — замечает Рукосуев.
— Не попал! — улыбается лейтенант.
С полминуты они дружно матерят пушкарей батареи самоходок, стоящих внизу под кишлачком, откуда мы прилетели на «вертушке».
Впрочем, это делается больше для проформы: армейские артиллеристы на этой приграничной войне по праву зовутся «богами» и выручают нас во время всех заварушек крепко.
После разгрузивших обстановку ругательств к беседе подключился и я, решив задать несколько вопросов по схемам огня.
— Стрелковые карточки есть? — для пущей значительности свожу брови, памятуя, что в свое время из-за этих карточек мне самому здорово доставалось от проверяющих.
— Да у нас здесь все ориентиры давно доведены до каждого бойца и пристреляны… — лейтенант явно не ожидал этого вопроса и теперь оглядывается за поддержкой в сторону Рукосуева.
— Пойдем, все на месте посмотрим! — приходит подполковник ему на выручку.
Мне не нравится это заступничество. В нем вижу подрыв собственного авторитета, который на новом месте службы нужно завоевывать с первых дней. И хотя с комендантом своего участка мне следует жить дружно, делаю вид, что не услышал его реплики. Поэтому не спешу подниматься и смотрю на лейтенанта. Подполковник, поняв мое настроение, тоже остался сидеть.
Виснет нехорошая пауза.
Теперь я чувствую, что переборщил с этими карточками — не та обстановка. Но отступать уже поздно. А пауза все равно нехорошая, ой нехорошая…
Поэтому в глубине души надеюсь, что лейтенант проявит такт, повинится — ну надо же соблюсти проформу! Он в глубине души материт франта — проверяющего,
— Половины нет. Условия сами видите какие…
Вижу, какие у него условия. Но начал говорить «а» — продолжай до «я». Поэтому с серьезным видом делаю пометки в блокноте. Схема огня участка слишком серьезная тема, чтобы спускать ее на панибратских тормозах. Делаю выговор начальнику «точки».
Лейтенант равнодушно смотрит в пол и что-то бубнит про закончившиеся бланки.
На обветренных скулах Рукосуева, внимательно слушавшего наш разговор, начинают играть желваки. Видно невооруженным глазом, что он этому лейтенантику благоволит. Наверное, есть за что. Но меня этот раздолбай, больше похожий партизана, просидевшего всю Отечественную войну в каменоломнях, начинает злить.
Злит его маленький рост, редкие волоски на небритом подбородке, черные пятна от копоти под глазами и в порах лица. Злит даже эта неуклюжая попытка получить поддержку от коменданта. На моем бывшем участке последний зачморенный кочегар выглядит не в пример опрятнее. И хотя правый фланг во все времена считался образцово-показательным, это не значит, что в остальных местах должен быть неприкрытый бардак.
Досадно портить отношения с комендантом — за сутки общего знакомства мы успели найти общий язык. Воевавший в Афгане Рукосуев делился со мной особенностями войны в горах, работы на шуробадском участке, рассказывал о людях. Я же не стеснялся спрашивать у него совета, вспоминал о службе на другом фланге афганской границы и на Дальнем Востоке.
Сейчас комендант не может понять моей излишней придирчивости. Он видел этого лейтенанта в деле, поэтому и относится к нему как генерал к молодому, но уже зарекомендовавшему себя солдатику: по-отечески.
Я — не старший офицер, и тем более не генерал, и отеческому отношению еще не научился. По моему убеждению, боевой офицер просто не может т а к выглядеть. Оставим на совести Льва Толстого размышления про зачморенного, но в глубине души героического капитана Тушина. Внешний вид офицера тоже оказывает влияние на боевой дух солдат. Рыба начинает гнить с головы: если сам распустился, то чего уж спрашивать с подчиненных!
В конце концов, в случае беды за плохую организацию боя с добренького коменданта, конечно, спросят, но не в первую очередь. А вот меня построят на тумбочке в числе правофланговых…
Захлопываю блокнот, обещаю прислать пустые бланки карточек и вопросительно смотрю на Рукосуева: мол, у меня больше вопросов нет — пошли?
Подполковник ныряет в дыру наружу первым, даже не взглянув на меня. На его согнутой широкой спине, плотно обтянутой бушлатом со старым, еще советским пограничным камуфляжем «березкой», читается разочарование. Кому оно адресовано, я заблуждений не питаю…
Нашей «тройке» нужно попасть еще на один «стопарь», расположенный километрах четырех по хребту Сунг, поэтому мы торопимся, обходя позиции «чмошного лейтенанта».