Суррогат
Шрифт:
– Вероник… Моя лучшая половина, как говорится, – сказал Поль, подбирая слова.
– Очень приятно. Ну а худшая? – подколол я.
– Я сам, понятное дело, – самодовольно ухмылялся он. – Вероник прикована к креслу, – расставил Поль точки над «i». – Она не может ходить самостоятельно.
Та улыбалась открытой, яркой улыбкой. Худощавая, ростом, наверное, выше среднего, темноволосая и бледнолицая, что подчёркивалось чёрной нарядной кофточкой из кашемира. Вероник производила впечатление человека, отвыкшего принимать гостей. На коленях у неё лежал английский плед в большую синюю
Поль задержал на мне вопросительный взгляд, а затем, будто спохватившись, объявил, что приготовил французский ужин.
Французский так французский. Другого я и не ожидал.
– Косуля с грибами. Маринованная и запечённая, – добавил хозяин. – Вы мясо-то…
– Ем, конечно, – сказал я.
– Ну и с артишоками. Вероник любит артишоки. – Он словно извинялся за что-то. – Выпить хотите?
Я помялся.
– Чего вам налить? Может, водки?
– Если нет ничего другого…
– Виски?
– Виски.
– У меня дорогого нет.
– Не волнуйтесь.
Он принёс в лоджию наполовину опустошённую бутылку «Джей энд Би», тарелку со льдом, пододвинул для меня плетёное кресло и, снова чему-то ухмыляясь, сел напротив и выжидательно смотрел мне в глаза.
– Поль говорит, вы в грибах большой знаток, – заговорила его жена.
– И да и нет. В белых грибах, по-моему, все разбираются…
– Да ладно, ладно… Я так всю жизнь в магазине должен покупать… белые грибы да лисички, – обиженно поправил меня хозяин.
– Во Франции давно живёте? – задавала Вероник дежурные вопросы.
– Лучше не спрашивайте. Слишком давно, – ответил я. – С перерывами, правда.
– Слишком – это почему? Надоело?
– Долго нигде нельзя жить, мне кажется. Десять–пятнадцать лет – это максимум. Потом нужно переезжать.
– Вот видишь… Я то же самое ей говорю. Когда я тебе говорю, что не могу жить долго в одной и той же квартире, в одном доме, ты что мне отвечаешь?.. – Поддакивая мне, муж призывал в свидетели не меня, а жену. – Ты мне говоришь…
– Я отвечаю ему, что он не умеет жить. Куда-то всё бежать, сборами заниматься. А жизнь… Жить и строить надо там, где ты живёшь всё время, всегда, – с какой-то особой вескостью пояснила Вероник, выражая, между тем, вполне понятную и в то же время нестандартную точку зрения, с которой и спорить было невозможно, и согласиться сходу тоже не получалось.
Готовый теперь уже к любым расспросам, я цедил виски со льдом.
– А вот мы прожили в Италии лет двадцать, – привёл Поль другой пример. – И вы знаете, под конец… под конец действительно надоело, да так что…
– Италия?
– Италия, Рим, итальянцы, – меланхолично перечислил он, вдруг похожий на себя, скептика из леса.
– Наверное, я понимаю вас, – попытался я его обнадёжить.
Но вряд ли мне поверили. В глазах у некоторых людей бывает такое выражение, будто понять их не может никто на свете.
– В Париже я тоже ловлю себя на этом ощущении, – пояснил я в свой черёд. – Хочется всё менять. Район хочется сменить, переехать куда-то. Но на словах-то всё просто…
– Почему только на словах? – допытывалась Вероник с той же прямолинейностью.
– Менять квартиры – это целая история. Да, многие
– Получается, что живёшь там, где живётся, – понимающе заметила Вероник.
– Ну да. Или всегда в разных местах. Наоборот тоже бывает.
Поль вылил мне остатки виски.
– Пейте, пейте. У меня ещё есть.
Он встал, сходил за какими-то «кракерсами» или чипсами, которых я сроду никогда не покупал и не ел. Но и он, принеся их полную тарелку, к ним не притрагивался. Вероник же, пока мы распивали аперитив, не притрагивалась вообще ни к чему. Но она вдруг попросила себе рюмку портвейна.
Поль воспрянул. С видом непонятного облегчения он принёс жене рюмку белого портвейна. Ему видимо не часто приходилось выполнять такую просьбу. И это тоже, конечно, было связано с её болезнью. Судя по её манере держать себя, в позе почти неподвижной, полностью прикрывая пледом колени и ноги, нижняя часть её тела была парализована. Это выглядело и странно, и как-то неловко. Игнорировать вроде бы невозможно, но любой вопрос на этот счёт, вопрос к людям, которых почти не знаешь, прозвучал бы бестактно.
– Вероник парусным спортом занималась, – как бы угадывая мои мысли, сказал Поль. – Профессиональным.
Ничему уже не удивляясь, я ждал пояснений.
– Получила травму, упала. Сломала позвоночник. Сколько ни оперировали… Вот. – Поль развёл руками.
Ей же от объяснений стало неловко. Она что-то сверила по мне тихим взглядом. Но даже в глазах у неё чувствовалось что-то доброе, располагающее к себе. Она словно извинялась передо мной, но не за себя, а за мужа, за всё им сказанное.
И я вдруг посмотрел на себя другими глазами. Я показался себе здоровым, благополучным, вполне себе, несмотря на все мои горести и на «холод жизни», с которым я упрямо не хотел смириться. Вот уж действительно не поспоришь: всё познаётся в сравнении. Французская пара, сидевшая передо мною, умудрилась полжизни прожить в Италии, ни в чём, конечно же, не нуждалась, но успела пресытиться всем на свете. Какое количество людей могло бы им позавидовать. А ведь именно такие люди, как эта пара передо мною, несли на себе печать усталости, изношенности. Нередко видишь подобное во Франции, я замечал это и раньше. К этому и приводит чаще всего размеренная, однообразная жизнь, – понимать это я тоже уже научился. Но как всё же странно бывает констатировать, что некоторые люди, во сто крат более обеспеченные, чем ты, благополучные во всех отношениях, лишены в жизни чего-то главного, на первый взгляд, как будто бы чего-то простого, что другим дано от природы, от рождения. Мир кривых зеркал. И в нём никогда не бывает ничего прямого, логичного. Впрочем, мне никогда не удавалось сформулировать это ясно. Тем самым я, наверное, предохранял себя и от чванства. Но диссонанс всё чаще давал о себе знать в моих отношениях с французами. Не случайно в моём ближайшем окружении их становилось всё меньше, а во Франции я бывал всё реже. Нас разделяло что-то в оценке жизни.